И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Улыбка Рина застыла. — Смехотворно! — буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.
— Вот что ты мне дал, Петер, — прошептал он. — Это и ничего больше.
Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса [31], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.
Всю свою жизнь.
Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.
— Мари тен Хаген — моя мать, я пришел навестить ее! — огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.
— Не думаю, что господин де Бур захочет... — донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.
Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.
Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица — такой же тонкой и острой, как раньше, брови — восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.
Он прикусил верхнюю губу и зажмурился. Если и стоило избавить себя от этой обузы раз и навсегда, то именно сейчас. Нужно было просто собраться с духом и сделать все как надо.
Она проснулась прежде, чем он успел к ней прикоснуться, растерянно посмотрела на него, снова задремала на пару секунд и опять открыла глаза, уже с ясным пониманием того, что это он и что все происходит наяву. — Рин? — прошептала она, исказив лицо гримасой, которой он не узнал.
Она попыталась протянуть к нему руку. — Рин! — повторила она. Ее глаза были неописуемо прекрасны, так же прекрасен был и ее голос.
Он нерешительно взял ее руку. Прохладная и нежная, точно выпавшая роса, она коснулась кончиков его пальцев. Он позволил ей погладить свои щеки, слегка поцеловал ее ладонь, опустил ее на колени и отвел пряди волос от ее глаз. Кристально-голубых, как и всегда. Она нежно улыбнулась ему, и это мгновение казалось бесконечно влекущим, но затем она вновь оцепенела под безжалостным гнетом реальности.
Это был стеклянный купол крошечных размеров, на миг пленивший его своим радужным сиянием.
— О нет, Петер! — ахнула она. — Петер! О, Рин, тебе нельзя здесь находиться, уходи!
— Послушай, мама! Петера здесь нет. Он не знает, что я пришел. Ничего не случится.
Она снова тяжело вздохнула. — Йонк, экономка... это она тебя впустила? — Она нажала на маленькую кнопку на нижней стороне дубового стола, и где-то внизу дома раздался приглушенный звонок. Меньше чем через минуту за дверью отчетливо послышалось прерывистое дыхание человека, поднимающегося по лестнице.
— Все в порядке, госпожа Йонк. Этому молодому человеку можно здесь находиться, все хорошо. Это мой сын. — Она явно пыталась говорить властно, но Рин заметил, насколько она слаба и напугана.
Женщина осталась стоять в дверях, понимающе кивая и опираясь тяжелыми руками о косяк. — Я все равно не смогла дозвониться до господина де Бура.
Сквозь маску отсутствия на лице матери проступил глубокий ужас. — Вы звонили Петеру? — Это был не вопрос, а потрясенная констатация факта.
— Я дозвонилась только до его высокомерной секретарши. — Женщина отпустила дверную раму.
Затем, когда шаги экономки снова затихли в прихожей, мать указала на покрытый известковым налетом стакан с водой. Он подал его ей, и она принялась пить так жадно, что половина воды пролилась мимо рта.
— Я в беде, — начал он, не вдаваясь в подробности, и она долго слушала его мольбы, не отрывая от него взгляда. Когда он умолк, она отвернулась. — Я не могу помочь тебе, Рин. У меня нет такого влияния на Петера.
Этот отказ ранил его. Уже не первый раз в решающий момент голос матери становился бесцветным. Бесчисленное количество раз она оставляла его одного.
Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение от этого удара. Стал ходить по ее комнате. Толкнул туалетный столик так, что зазвенели флаконы с духами, наступил на ее туфли, смахнул рамку с фотографией с бюро. Пнул разлетевшиеся во все стороны осколки стекла. — Я твой сын! — закричал он. — Ты забыла об этом?
Она покачала головой.
— Почему же тогда здесь стоит фото Петера, а не мое? Снимок человека, который вышвырнул твоего собственного сына из твоего дома.
Тень набежала на ее лицо, и он присел перед ней на корточки. — Расскажи мне хотя бы, почему он так ненавидит меня, ты можешь?
Она закрыла глаза, и Рин отступил назад. Он считал секунды, пытаясь рассуждать здраво. Спазм сжал его внутренности так, что заболел живот, но терять ему было уже нечего.
Тогда он рванул на себя дверь и бросился вниз по лестнице.
Уборщица в долю секунды оценила его ярость и ожесточение и метнулась к телефону. Схватив трубку, она набрала номер, но затем, вероятно, вспомнив слова Мари тен Хаген, помедлила, положила трубку обратно и ограничилась тем, что с глубокой тревогой наблюдала, как он ворвался в библиотеку и принялся сбрасывать книги с полок.
Рин знал, где искать, но не знал, что именно.
С незапамятных времен семейные дневники, записи и альбомы с вырезками хранились на средней полке, но теперь там ничего не было. Он вытащил еще несколько книг и растерянно огляделся. Начиная от дальней стены и на две секции вперед, от пола до потолка, все было заставлено книгами о классической музыке и инструментах. Все было не так, как в былые времена.
Рин пронесся мимо уборщицы, которая ковыляла к шкафу, чтобы забрать свое пальто. Он ткнул в нее обвиняющим пальцем, но толку не было — она все равно поступала по-своему.
— Ноги моей здесь больше не будет, а как выйду — вызову полицию, — пронзительно крикнула женщина на ходу, похлопывая потертой сумкой по бедру.
Он продолжил поиски в библиотеке, а затем обыскал все комнаты на втором этаже. Перерыл коробки в подсобном помещении.
Дом был огромным и запутанным. Лишь немногие предметы мебели напоминали ему о жилище, которое он когда-то был вынужден покинуть, но сами комнаты он помнил превосходно. Каждую комнату и каждый угол.
Спустившись по служебной лестнице в подвал, он на минуту остановился, чтобы сориентироваться.
Помещения, прилегающие к спуску в подвал, больше не веяли сыростью, таинственностью и жутью; они были отремонтированы и практично обустроены стеллажами. Среди стопок коробок, снабженных ярлыками с описанием хранящейся в них женской одежды различных фасонов, виднелось несколько знакомых шкафов и стульев.
И наконец, там стоял темный застекленный шкаф, уныло прислонившийся к стене; на него опирались картонные тубусы, старые рулонные шторы и искривленные бильярдные кии, давно потерявшие форму.
Рин сжал губы. Вот же они! Стояли прямо там, в стеклянном шкафу. Все дневники и альбомы.
Он придвинул к шкафу стул и сел. Осторожно открыв дверцы, он провел пальцами по коленкоровым корешкам книг и вытащил первый том.
Мать Петера очень аккуратно вела свои альбомы. Каждая мелкая поездка была зафиксирована: наклеены трамвайные билеты, отмечено, кто в ней участвовал и какая стояла погода. Каждый ресторанный счет был бережно вклеен и сохранен рядом с картонными подставками под пиво, салфетками с фирменными знаками и открытками с видами европейских курортов. Аккуратный, живой почерк хранил историю ее жизни теперь, когда сама она уже ничего не помнила.
