Добро пожаловать домой (ЛП) - Штробель Арно

И ещё более важный вопрос.

Грефен должна была приехать к Маннштайнам примерно через полчаса после ухода Марко.

Она сказала, что нашла башмачок в подвале.

Значит, та лежала на видном месте.

Но незадолго до Грефен Марко сам находился там и ни за что не пропустил бы яркий башмачок собственной дочери.

В этой истории что-то совершенно не сходилось.

Но что именно?

Его мысли снова вернулись к Клаусу.

Он так же мало соответствовал представлению Марко о хладнокровном убийце, как и Гвидо.

К тому же в случае с убийством Инес у Клауса имелось лучшее из возможных алиби: во время преступления он находился вместе с Марко — мужем жертвы.

Всё это сводило с ума.

Марко снова и снова возвращался к версиям, связанным с Гвидо и Клаусом, пока лай Джеймса не вырвал его из раздумий.

Лабрадудль возбуждённо бросился в прихожую.

Марко понял, что кто-то позвонил в дверь.

Он пошёл открывать и увидел на пороге соседа.

— Гвидо! — удивлённо воскликнул Марко. — А где Йоханна?

Гвидо редко появлялся где-либо без жены.

— Дома. Я хотел поговорить с тобой наедине.

— Хорошо. Заходи.

Марко и сам пока не понимал, что думать о его визите.

По всей видимости, подозрения не подтвердились, поэтому полиция — или судья — позволила супругам вернуться домой.

— Хорошо, что вас отпустили, — сказал Марко и указал на кресло.

Когда Гвидо сел, Марко посмотрел на телефон и понял, что уже гораздо позже, чем ему казалось.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Я пришёл сказать, что не имею отношения к похищению твоей дочери. Йоханна тоже. Не знаю, как башмачок Эмилии оказался в нашем подвале, но думаю, что кто-то намеренно его туда подбросил.

— Но кто? И как? Вы ведь должны знать, кого впускали в подвал.

— А ты сам точно знаешь, кто побывал в твоём доме за последние дни? Или прошлой ночью?

Марко кивнул.

— Ты прав. Если кому-то удалось ночью стоять возле моей кровати, хотя я заменил замки, то он, вероятно, способен так же свободно входить и к вам. И подбросить башмачок в подвал.

— Йоханна рассказала, что показывала тебе мою комнату.

— Да. Это было…

Марко попытался подобрать слова.

— Безумно? — опередил его Гвидо.

— Нет. Я не это хотел сказать. Необычно.

Гвидо посмотрел на свои руки и, казалось, задумался над ответом.

— Я потратил половину жизни на создание этого метода. Можно назвать его моей самотерапией. Понимаю, что постороннему всё это действительно может показаться безумием, но метод помогает мне справляться с воспоминаниями о детстве, которые иначе я не смог бы вынести.

Он поднял глаза.

— Мне повезло, что я синестет. Без возможности одновременно воздействовать на все органы чувств так, чтобы это благотворно влияло на сознание, я уже давно покончил бы с собой.

— Наверное, ужасно жить с воспоминаниями о таких событиях.

Гвидо опустил взгляд.

Марко показалось, что тот пытается собраться с силами.

Наконец Гвидо снова посмотрел на него.

— До сих пор я говорил о детстве только с женой и несколькими психотерапевтами. Хочу рассказать тебе, хотя мне будет очень трудно. Для меня важно, чтобы ты понял, кто я, что мне пришлось пережить ребёнком и что сформировало меня. Чтобы ты ни секунды не сомневался: я никогда не смог бы причинить вред другому человеку. Тем более ребёнку.

Марко покачал головой.

— Нет, пожалуйста, не надо. После похищения дочери у меня в голове творится безумие. Я постоянно представляю самые страшные вещи, которые этот ублюдок может с ней сделать. Сейчас я не выдержу рассказа о жестоком обращении с ребёнком. Надеюсь, ты понимаешь.

Он помолчал.

— Но могу сказать, что с самого начала сомневался в твоей причастности к исчезновению Эмилии и смерти четырёх человек.

Гвидо кивнул.

На его лице появилось облегчение — то ли потому, что он поверил словам Марко, то ли потому, что ему не придётся рассказывать о детстве.

— Спасибо. Но позволь объяснить, как проявляется моя синестезия. Ты видел меня в подвале, и, думаю, я должен рассказать, что именно там происходило.

Гвидо откинулся на спинку кресла и положил руки на широкие округлые подлокотники.

Затем начал говорить:

— Представь, что входишь в комнату, состоящую не только из стен и мебели, но и из смеси цветов, звуков, фактур и даже вкусов. Воздух наполнен впечатлениями, которые ты одновременно видишь, слышишь, чувствуешь их запах и пробуешь на вкус. Всё сливается воедино, словно живое полотно, созданное твоими чувствами. Будто поступающая в мой мозг информация движется не по отдельным каналам, а танцует, переплетается и накладывается друг на друга.

Марко внимательно слушал.

— Когда я вхожу в комнату, то не просто слышу звук собственных шагов. Одновременно воспринимаю цвет и фактуру пола. Деревянный пол не только кажется гладким — он окружает меня глубоким золотисто-оранжевым сиянием. Звук шагов смешивается с негромким постукиванием фиолетовых тонов, мягко плывущих по комнате. Иногда кажется, будто сам пол дышит, а я дышу вместе с ним.

Гвидо говорил всё свободнее:

— Когда я беседую с человеком, как сейчас с тобой, то слышу не только произносимые слова. У каждого из них есть собственные цвет и форма. Слово «привет» ощущается как мягкий голубой цвет — почти успокаивающий. А «стоп» — как колючий, кричаще-красный цвет, режущий слух. Но дело не только в цвете. Я чувствую и вкус слова. «Привет» напоминает свежую воду, а «стоп» оставляет горькое металлическое послевкусие. Я воспринимаю общение не только разумом, но всем телом. Язык пробует звуки на вкус, а тело ощущает цвета.

Марко слушал заворожённо.

Он никогда не предполагал, что Гвидо способен говорить так свободно и многословно.

— Звуки я не просто слышу. Я вижу их колебания. Они возникают передо мной как светящиеся пульсирующие узоры, мерцающие, например, тёплыми жёлтыми и оранжевыми оттенками. Одновременно может появиться лёгкая сладость, словно сам звук превратился в свежий фрукт у меня во рту.

Гвидо ненадолго замолчал.

— Запахи ощущаются ещё сильнее. У них есть цвета, которые окутывают меня. Когда я чувствую аромат цветов, это не просто сладкий запах. У него нежная бархатная фактура и яркий розовый цвет, ложащийся вокруг тёплым светом.

Он провёл ладонью по подлокотнику.

— Предметы, к которым я прикасаюсь, я воспринимаю не только на ощупь, но и зрительно, и на слух. Мягкая подушка ощущается как волна тёплого света. Одновременно я слышу негромкое текучее шуршание, похожее на шелест листьев на ветру. Словно каждое прикосновение открывает маленький концертный зал, где удивительным образом соединяются звуки, цвета и формы.

Он снова помолчал.

— Для меня мир — постоянно меняющееся произведение искусства, в котором всё связано. Звуки становятся цветами, цвета — чувствами, а всё, что я вижу и слышу, обладает вкусом. Иногда это ошеломляет и утомляет, но одновременно позволяет воспринимать мир необычайно глубоко и полно.

— Вот это да… — Марко был глубоко впечатлён. — Ты описал всё очень наглядно. Я даже не знал, что такое возможно.

Он задумался.

— Но если всё так, как ты рассказываешь, твой мир должен быть непрерывным фейерверком ощущений. При этом ты кажешься очень замкнутым и необщительным человеком.

Гвидо кивнул.

— Ты спрашиваешь об этом, потому что не услышал первую часть моего рассказа.

Он надолго задумался, и Марко не стал его торопить.

Наконец Гвидо продолжил:

— Представь, что лежишь на мягком шезлонге посреди пёстрого луга. Солнце нежно гладит кожу, негромко звучит любимая музыка, ты наслаждаешься самой вкусной едой и лучшими напитками. И одновременно кто-то вонзает тебе в голову раскалённую иглу с зазубринами, проталкивает её прямо в мозг и начинает там ковыряться.

Голос его стал тише.

— Эта игла — мои воспоминания.

— Понимаю.

— Когда она вонзается настолько глубоко, что я больше не могу терпеть, я создаю при помощи своих чувств целую конструкцию из ощущений. Она обволакивает иглу, словно вата. А иногда заставляет её полностью исчезнуть.