Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза
– К коринфянам тринадцать, стихи четыре – восемь, – отвечаю я не задумываясь.
– «Любовь долготерпит, милосердствует… не радуется неправде, а сорадуется истине», – цитирует Финн по памяти. – Вполне обычный выбор.
– Ты удивишься, но я весьма обычная девушка. Веришь в Бога?
– Приходится верить, что Одетта где-то незримо присутствует.
И видит нас в этой кухне.
Долистываю до нужного места и вырываю Послание к коринфянам. Шелковистая страничка вполне сойдет за сигаретную бумагу.
– Это еще хуже, чем сжечь флаг, – замечает Финн. – И вряд ли курить чернила – так уж полезно.
– А что, кроме токсичных чернил, убивать нечему? – Я указываю взглядом на Бетти Крокер. – Тебя совесть замучает за сожженную страничку из Библии? Я как-то надеюсь, что Господь все же взвешивает мои деяния на весах.
– Давай сюда. – Финн выхватывает у меня листок.
Скручивает косяк. Профессионал. Облизывает край, чтобы склеить, а я запихиваю книгу на полку между «Выпечкой с Джулией» и «Секретами кухни» [155]. Сколько же раз Одетта делала то же самое?!
Финн передает косяк мне.
Вытаскиваю спичку из коробка на плите, чиркаю ею о старую конфорку и смотрю, как слова Божьи сгорают в пламени.
И тут я вспоминаю, что означает седмижды семьдесят.
Приподнимаю голову. Комната плывет. Во рту такой вкус, будто я съела еловую шишку. Финн полулежит на стуле напротив, полностью одетый, и храпит. Убийцы, наверное, так себя не ведут.
Мозг твердит, что надо срочно встать. Отчетливо чувствую, что вспомнила что-то важное, но… о чем? Это связано с Финном? Глаза слипаются. Еще минуточку…
Когда я просыпаюсь снова, его нет.
Поваренной книги Бетти Крокер – тоже.
– Как дела, Гарриет?
– Вы ошиблись, – мямлю я в трубку, все еще пытаясь выветрить дурь из головы.
Ради этого телефонного звонка я в третий раз открываю глаза за много часов. Я даже как-то умудрилась вернуться в постель Одетты с одеялом-облачком.
Судя по оттенку утреннего света, который струится в щель жалюзи, сейчас часов девять-десять. Отлепляю от щеки мармеладного червячка. На простыне пятно крови, наверное от пореза на руке.
– Да нет, все верно.
И тут я узнаю этот голос с ноткой сарказма. Расти. Отследил сотовый. Смотрит на экран компьютера, на котором мелькает точка над Синим домом? Или сидит под дверью?
Но кто такая Гарриет? В результате поисков вышел на чужое имя?
– Мы с близняшками читаем «Шпионку Гарриет» [156], – поясняет Расти. – Она их кумир. Сказали, что хотят стать шпионками, а не полицейскими, когда вырастут. Я ответил, что прямо сейчас имею дело со шпионкой-любительницей, настоящей живой Гарриет, и она по уши увязла в одном деле.
– Поддерживаю. Гарриет – настоящая героиня. Маленькая, но настырная. – Я выглядываю из-за штор. Никаких полицейских машин.
– Звоню сказать, что тачка готова. Аккумулятор поменяли, можно ехать. С вечера стоит у библиотеки. Я проезжал мимо утром, а она все еще там, вот и забеспокоился.
Не сомневаюсь.
– Круто, – говорю я. – Спасибо. Меня просто немного отвлекли.
Теперь надо отвлечь его.
– Одетта передала мне новую информацию для вас. Можно встретиться сегодня там же, в парке?
– Конечно, – отвечает Расти.
– В два часа дня, – уточняю я. – Само собой разумеется, если приведете напарника, ничего не получите.
Я кладу трубку.
Первым делом выуживаю из мусорки старые кроссовки, покрытые грязью, и зеленую карманную Библию.
Я сижу высоко на дереве, когда на парковой дороге раздается шорох шин – на двадцать минут раньше назначенного времени. На ноге под джинсами у меня закреплен нож.
Я извела почти пачку пластыря на пальцы ног, надела две пары носков и пробежала пять миль досюда – в противоположную сторону от кладбища. Маршрут знакомый, почти целиком – ровная грунтовая дорога, так что телефон я выключила.
К моему облегчению, в окнах патрульной машины видна только одна голова. Выжидаю полных двадцать минут, плюс еще десять – убедиться, что лишних гостей на «вечеринке» не будет, – и спускаюсь с дерева.
– Я знаю, что означает седмижды семьдесят, – с ходу заявляю я, скользнув на пассажирское сиденье. – Иисус – апостолу Петру: не говорю тебе, прощай до семи раз, но до седмижды семидесяти раз.
– Одетта с небес подсказала? Или сама нашла второй строчкой в гугл-поиске?
– Вообще-то, просто вспомнила. В трейлерный парк, где я жила, наведывался проповедник. В детстве меня таскали на все палаточные евангелистские сборища. Душа уже устала постоянно спасаться. Но вам-то уже несколько лет известно, что это значит. Напрашивается вывод, что Одетту убил кто-то свой. Последовал за ней на поле и забрал и ее, и то, что она выкопала. Наверняка что-то связанное с Труманелл.
– Многовато выводов из одного библейского стиха.
– Одетта говорила мне, что папаша Труманелл переимел всю округу.
– Эту сплетню можно прочитать в любом таблоиде. В «Твиттере». В блоге.
– Я пытаюсь обсуждать, а не доказывать.
– Валяй.
– Лиззи Рэймонд была до жути похожа на Труманелл, вот никто и не сомневался, что она дочь Брэнсона, – решительно продолжаю я. – На самом деле – нет. Это доказано. Но Одетта знала про еще одну девочку. Мартину Макбрайд – дочку владельца самого большого автосалона в городе.
– Ради ясности: отец Мартины – мой приятель. Полностью выплачивает алименты, потому как ДНК-тест подтвердил, что она на сто процентов его дочь.
– Выходит, его жена соврала Одетте? – говорю я, а про себя думаю: «Или ты сейчас врешь?» – Зачем ей резать себе алименты?
– Не меньше, чем деньги, Гретхен любила доставать мужа. Мужей, я бы сказал.
– Выяснили, кто подбросил лопату на крыльцо Одетты? – требовательно интересуюсь я. – Или звонил ей в тот день с утра и рыдал в трубку? По ее словам, она вам об этом сказала.
– Я отработал каждую чертову версию. И здесь я не для того, чтобы выслушивать, как облажался с этим делом. В «Твиттере» семь аккаунтов этим занимаются. Я – коп, а ты – малолетка, которая лезет на рожон и вот-вот погибнет. Говори, откуда ты все это берешь. Сейчас же.
– Это угроза? – выдыхаю я.
– Черт. – Расти сжимает руль до побеления костяшек.
Забрасываю удочку еще раз, перед тем как выскочить из машины:
– Перед смертью Одетта ездила к психотерапевту, которая лечила ее в детстве. И та, похоже, записала их разговор. Одетта назвала мне адрес. И имя. Доктор Андреа Греко. У нее свой дом в трех часах езды отсюда на запад.
После потери глаза у меня резко улучшились способности к запоминанию, видимо в качестве утешительного приза. Именно поэтому я дала исчерпывающие свидетельские показания против отца в суде, когда мне было десять лет; набрала максимальное количество баллов на вступительном экзамене по математике и помню имя и адрес доктора Греко, хотя на полке с поваренными книгами не нашлось ничего, чтобы освежить эти сведения в памяти.
– Одетта являлась мне во сне прошлой ночью, – не сдаюсь я. – Сказала, что наговорила психотерапевту лишнего. Будто бы что-то вспомнила. И беспокоится, что там, на пленке. Она не говорила прямо, что была под гипнозом, но…
Эти утверждения – хлипкая конструкция, ведь я их придумала.
Расти медленно снимает солнцезащитные очки и кладет их на приборную панель.
– Анжелика Одетта Данн, я расскажу тебе одну историю.
Мое имя. Настоящее. Он его знает. Сердце начинает колотиться.
– Мне было двадцать с небольшим, и перед отправкой на войну я пошел с дружками к гадалке на Венис-Бич [157]. Хотел узнать, убьют ли меня. И не важно, что гадалка намалевала себе точку на лбу черным маркером и бешено вращала глазами. Она пялилась на мою ладонь с минуту, а потом сказала, мол, извини, не могу сказать. А если я хочу узнать, погибну ли в бою, то еще за пятьдесят баксов она глянет на другую руку. Я был пьян и напуган, и пятьдесят баксов показались ерундой – лишь бы мне сказали, что я выживу. Дал вторые пятьдесят. А она и говорит, мол, ты умрешь.
