Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза
– Когда смогу доверять, – говорю я уже окрепшим голосом.
– Лучше, если это будет побыстрее. Где тебя высадить?
Я решаю: а какого черта – и поднимаю взгляд.
– На нормальной улице, – вырывается само собой.
– А я-то думал, только мы с Одеттой – два сапога пара. Садись в машину.
Снова забираюсь на пассажирское сиденье. Расти выкручивает руль и резко разворачивается. Менее чем через минуту открывается вид на озеро. Завидев патрульную машину, четверо подростков, которые сидели на мостках, болтая ногами, выбрасывают в воду красные пластиковые стаканчики с пивом. Я и сама так делала. На лужайке справа от них дети помладше играют в футбол – мелькают шлемы да ноги. Снова нервно вдыхаю. Все нормально.
– Со мной Одетте приходилось все время слушать «Трубадуров», так что в конце концов она полюбила их так же сильно, – рассказывает Расти. – Ты наверняка знаешь, что песня «Прощай, нормальная улица» была чем-то вроде нашего гимна. Страсть и отчаяние в маленьком городке. Каждый раз, как мы попадали на тяжелую бытовуху, не один, так другой шепнет: «Прощай, нормальная улица». – Расти выруливает на шоссе. – Музыка делает жизнь выносимой. Она делала жизнь выносимой.
– Одетты нет в живых, – говорю я.
– Знаю, – отвечает Расти.
У ворот кладбища хватаю ртом влажный воздух, пытаясь отдышаться; в правом боку колет. Солнцу осталось светить около трех минут.
Давай, темнота, наступай. Все самое плохое в жизни происходило после заката солнца. Здесь в темноте, рядом с целым полем мертвецов, я могу опуститься на колени и притвориться еще одной статуей, изображающей ангела. Сложить руки в молитве и замереть, пока кто-то проходит мимо. Я уже проделывала такое у маминой могилы.
Это был забег почти на четыре мили при тридцатиградусной жаре и в основном – по грунтовке. Навигатор в телефоне не показывал колдобины. Я споткнулась и упала, теперь ободранное колено кровоточит. На руке открылся порез от колючей проволоки.
Кажется, пальцы на ногах тоже стерты в кровь – пот не бывает таким липким. Без сил опускаюсь на ближайшую могильную плиту – простите, Декстер Дэниел Хьюз, – и стаскиваю дешевые беговые кроссовки. Осматриваю ноги. Полный ужас – вышло бы идеально гадкое фото для «Фейсбука», если бы я такое постила и не боялась, что отец узнает меня даже по кровавым мозолям.
Да, Расти, я девчонка, которая всегда в бегах. И что-то заставило меня снова прибежать сюда.
Полтора часа назад Расти поступил ровно так, как я и хотела, – высадил меня возле «Молочной королевы». Интереса к тому, где я буду ночевать, не выказал. Сказал, что машина будет ждать меня около восьми утра на парковке возле библиотеки в центре города. Он, конечно, будет меня там поджидать, ну или его напарник. Значит, сейчас надо решить, обойдусь ли я без машины.
Надо было убедиться, что Расти точно уехал, так что я затерялась среди покупателей «Уолмарта» по соседству с кафе. Купила бутылку воды, еще кислых мармеладок, фонарик, кроссовки, носки, шорты и семидолларовую футболку с надписью из золотых блесток «Будьте добрее» на груди. Что бы сказала Одетта, узнай она, что все эти пять лет приходится напоминать людям об этом.
В туалете я сняла платье и шлепанцы и запихнула их в пакет из «Уолмарта» вместе с гамбургером и луковыми кольцами – Расти угостил в знак якобы примирения.
Опускаю босые пальцы в росистую траву, но пятки все равно горят. Вокруг все замерло, только в небе мигают огоньки двух сближающихся самолетов, будто вознамерившихся столкнуться.
Достаю из пакета шлепанцы, оставляю паршивые кроссовки на могильной плите Декстера и включаю фонарик. Это место – настоящая полоса препятствий в виде надгробий, земляных куч, зияющих прямоугольных ям, деревьев, пытающихся корнями вытолкнуть наверх гниющие трупы.
Босые пятки погружаются в грязную траву над костями Милой малышки Грейс, 4 года, но меня от этого нисколько не коробит. На кладбищах мне лучше всего думается. С десяти до двенадцати лет я любила спать на маминой могиле. Там меня и находила порой в четыре утра разозленная пьяная тетка.
Мы с мамой гуляли по иному кладбищу – полю в паре миль от нашего трейлера. Повсюду, куда ни глянь, росли кактусы. Она говорила, что мы пробираемся по дьявольскому могильнику, а желтые одуванчики среди колючего зла символизируют воскрешение.
Загадывай самые заветные желания. Так она говорила, когда мы сидели на камнях и дули на одуванчики. У нее таким желанием была черная гранитная столешница.
Я почти точно уже проходила мимо этого каменного пастыря с отколотым носом. Тот, кто немало поблуждал по кладбищам в своей жизни, знает это ощущение, когда могилы будто подвигаются все ближе к тебе со всех сторон, как шахматные фигуры в нечестной игре.
В воскресенье при дневном свете казалось, что «Королева летучих мышей» возвышается тут над всем. Теперь же я заглядываю в лицо каждому ангелу и Деве Марии, будто ищу подругу, с которой разминулась в ночном клубе.
Я уже готова сдаться, как вдруг чуть не спотыкаюсь о нужную статую.
Вокруг ног обернут черно-желтый плед, подобно тому как драпируют основание рождественской елки. Внизу – приношения: мягкие игрушки, пупс с круглым ртом, куколки Бэтгерл и Барби-принцесса, еще в коробках, искусственные красные гвоздики, покрытые спреем с блестками, распятие, воткнутое в землю.
Веду лучом фонарика по каменным складкам платья к лицу статуи. Кто-то вскарабкался наверх и повесил ей на шею серебряное ожерелье с подвеской в виде разбитого сердца.
Все это принесено недавно, за то время, что прошло с церемонии открытия. После нее копы складывали мягкие игрушки и сувениры в черные мусорные мешки. Рабочий поднялся по лестнице и снял со статуи розовый гавайский венок и бусы с карнавала Марди Гра [153], которые набросил ей на шею кто-то из толпы.
Поднимаю с земли упавшую табличку и втыкаю ее на место.
Оставляйте после себя лишь любовь. С благодарностью от мэра города.
Это похоже на разрешение снять плед с уродливых ног Королевы летучих мышей и использовать его в своих целях. Я расстилаю его перед статуей, как покрывало для пикника. В центре вывязана черная летучая мышь в желтом овале – универсальный сигнал, призывающий на помощь Бэтмена. Я сижу прямо на эмблеме и доедаю остывший гамбургер и луковые кольца. Слизываю сахарную посыпку с мармеладных змеек.
Самого большого плюшевого медведя – белого с алым сердцем в лапах – я подкладываю себе под голову. И закрываю глаза.
Мне видится Одетта-воительница в последний вечер своей жизни. Четкий контур силуэта. Рассеянный свет от фар грузовика.
Вряд ли Одетту ударили по затылку или пырнули ножом в спину. Я думаю, она сопротивлялась. И перед смертью успела увидеть лицо убийцы, и это был кто-то, кого она знала.
И проиграла вовсе не из-за ноги, а потому, что была хорошим человеком.
Одетта, как и моя мама, не могла решить, должен ли ее потенциальный убийца умереть.
Когда отец поднял пистолет, все мамино внимание было направлено на меня. Она тоже колебалась – вот в чем была ее ошибка.
Я колебаться не буду.
И не стала бы, даже если бы Одетта дала мне список из сотни прекрасных слов.
Просто я не настолько хороший человек.
Резко открываю глаза. Я лежу на твердой земле, надо мной небо. Крыло статуи вырезает из полной луны треугольный кусок. Я проснулась не сама, меня явно что-то разбудило. Сажусь. Лунный пирог снова целый.
Свет далеких фар скачет по дороге, выхватывая из темноты деревья. Плотно прижимаюсь к статуе. Мне, как давнему члену клуба кладбищенских полуночников, известно, что не я одна провожу ночи у могил. Жду, что машина свернет на другую дорогу и огни погаснут.
Однако они становятся все больше и ярче и светят прямо на статую. Некогда подбирать одеяло. Хватаю пакет и перекатываюсь в тень соседнего склепа. Ползу, пока не нахожу дерево, за которым можно спрятаться.
