Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Прежде чем двое приятелей вновь увидели берега Сивуда, прошло много времени. Весна вкупе с курортным сезоном властно вступили в свои права, и побережье было переполнено курортниками, жаждущими попасть в кабинки для раздевания, а странствующие проповедники перемешались с чернокожими музыкантами.
Впрочем, хоть время и прошло, однако скандал, вызванный разоблачением чудовищного тайного общества, был в самом разгаре, пусть даже секрет его создания умирал вместе с создателями. Владельца отеля нашли мертвым в море – его тело дрейфовало по течению как сплетение водорослей. Правый глаз этого человека был мирно закрыт, но левый – широко раскрыт и стеклянно поблескивал в лунном свете. Что же до Грязного Нэда, то полиция догнала его в паре миль от Сивуда, между тем он поочередно прикончил трех полицейских точным ударом левой. Оставшийся в живых офицер растерялся – точнее, был оглушен, – и негру удалось уйти. Этого оказалось достаточно, чтобы вся английская пресса взорвалась негодующими заголовками и в течение месяца или двух основной проблемой Британской Империи было воспрепятствовать «убийственному во всех смыслах черномазому красавчику» удрать через какой-нибудь английский порт. Люди, чье телосложение хоть немного напоминало фигуру беглеца, подвергались немыслимым проверкам. В частности, перед тем как взойти на борт любого корабля, они должны были тщательно мыть и чистить лицо, словно белую кожу можно было нацепить на себя наподобие маски или подделать при помощи грима. Каждый негр в Англии попал под действие специального закона и обязан был зарегистрироваться. Капитаны выходящих в море кораблей относились к возможности взять на борт чернокожего примерно так же, как к предложению покатать василиска.
В общем, к апрелю, когда Фламбо и отец Браун вновь стояли на знакомой набережной, опершись на парапет, словосочетание «Черный Человек» для англичан, внезапно узнавших о силе свирепого тайного общества, наводящего ужас, многочисленного и хранящего закон молчания, стало означать примерно то же, что когда-то значило для шотландцев, – то есть самого дьявола.
– Уверен, он все еще в Англии, – заметил Фламбо. – Наверняка забился в самую глубокую нору. Его бы схватили в любом порту, вздумай он выдать себя за белого.
– Видите ли, он по-настоящему умен, – извиняющимся тоном отвечал отец Браун. – Не сомневаюсь, что выдавать себя за белого он не станет.
– Допустим. И как же он поступит в таком случае?
– Полагаю, он выдаст себя за негра, – сказал отец Браун.
Фламбо, беззаботно опиравшийся на парапет, рассмеялся от неожиданности и воскликнул:
– Ну, знаете ли!
Отец Браун, склонившийся над парапетом столь же безмятежно, вместо ответа ткнул пальцем в сторону побережья, где распевали песни музыканты, старательно загримированные под чернокожих.
Загадка поезда
Все эти разговоры о детективных сюжетах на железной дороге погрузили меня в пучину воспоминаний. Не буду говорить, что в этой истории правда, а что нет – вы сами скоро поймете: она не содержит и слова лжи. В ней также нет ни разгадки, ни концовки. Как и многие события в нашей жизни, это лишь фрагмент головоломки, чрезвычайно увлекательной, но непостижимой для человеческого ума. Вся сложность жизни в том, что в ней слишком много интересного, и потому внимание наше ни на чем подолгу не задерживается. Мелочи, которых мы не замечаем, на самом деле – обрывки бесчисленных историй, а наше обыденное и бесцельное существование – тысячи увлекательных детективных сюжетов, спутавшихся в единый клубок.
То, что я пережил, сродни всему этому, и как бы то ни было, это вовсе не выдумка. Я не измышлял события, те немногие, которыми богата данная история; но что еще более важно, я не выдумывал атмосферу той местности, а ведь именно в ней заключался весь ужас происходящего. Я помню все так, словно вижу наяву, и описывать буду именно то, что вижу.
В серый осенний полдень несколько лет назад я стоял у вокзала в Оксфорде, собираясь взять билет до Лондона. И по какой-то причине – от праздности ли, от пустоты в голове или в бледно-пепельном небе, от холода ли – взбрела мне в голову прихоть не ехать поездом, а выйти на дорогу и пройти пешком хотя бы часть пути. Уж не знаю, как оно у вас, но пасмурная погода, в которую у всех все валится из рук, впускает в мою жизнь романтику и стремление к движению. В ясные дни мне ничего не хочется; мир совершенен и прекрасен, остается лишь любоваться им. Под бирюзовым куполом неба меня тянет на приключения не больше, чем под куполом церкви. Но когда фон нашего бренного существования сереет, во имя священного побуждения к жизни я стремлюсь расцветить его огнем и кровью. Если блекнут небеса, человек сияет ярче обычного. Когда на небе свинцом и тусклым серебром постановлено ничему не происходить, именно в тот момент бессмертная душа, вершина творения сущего, возвышается и молвит – да произойдет! Даже если произойдет всего лишь убийство полицейского. Но это только отвлеченные рассуждения все о том же – тусклое небо пробудило во мне жажду перемен, скучная погода отвратила от скучного поезда, так что я двинулся в путь по проселочным дорогам. Вероятно, именно в тот момент и город, и небо причудливым образом прокляли меня: спустя годы я написал в статье для «Дэйли Ньюс» о сэре Джордже Тревельяне [74] из Оксфорда, прекрасно зная, что он работал в Кембридже.
Местность, по которой я шел, была призрачной и бесцветной. Поля и кроны деревьев, обычно зеленые, не отличались от неба и точно так же тонули в тумане. А спустя несколько часов день стал клониться к вечеру. Болезненно бледный закат слабо цеплялся за линию горизонта, будто страшась оставить мир во тьме, и чем больше он угасал, тем ближе и угрожающе надвигались небеса. Облака, ранее просто тусклые, разбухли и вскоре излились на землю темным полотном дождя. Дождь слепил, атаковал меня как вражеский солдат в ближнем бою, а небеса склонились надо мной и загремели в уши. Я шел долго, пока не встретил наконец человека, и к тому времени уже принял решение. Я спросил у него, где поблизости можно сесть на поезд до Паддингтона. Он указал мне на тихую маленькую станцию (даже названия не могу вспомнить) в отдалении от дороги, одинокую, как горная хижина на перевале.
Пожалуй, ничего подобного этой станции я раньше не видел – ничего столь же древнего, иронично-печального и потустороннего. Казалось, дождь лил над ней с самого сотворения мира. Потоки воды струились по деревянным доскам, будто гнилой сок самого дерева, словно само здание станции, разваливаясь на части, истекало гнилью.
Мне потребовалось почти десять минут, чтобы найти там хоть одну живую душу. Душа на поверку оказалась весьма унылой, и на мой вопрос о поезде ответила сонно и неразборчиво. Насколько я смог понять, поезд должен был подойти через полчаса. В ожидании его я присел, зажег сигару и, слушая беспрерывный шум дождя, принялся наблюдать за последними клочьями истерзанного заката.
Прошло около получаса или чуть меньше, прежде чем состав медленно вполз на станцию. Он был непривычно темным; вдоль его длинного черного туловища не виднелось ни единого проблеска света, и поблизости не было проводника. Мне не оставалось иного выбора, как подойти к паровозу и громко поинтересоваться у машиниста, следует ли поезд до Лондона.
– Ну… да, сэр, – сказал он с необъяснимой неохотой. – Он идет до Лондона, но…
Тут поезд тронулся, и я запрыгнул в первый вагон. Там царила кромешная тьма. Я сидел в ней, курил и размышлял, а состав двигался по темнеющим просторам, исчерканным одинокими тополями, пока наконец не замедлил ход и не сделал остановку прямо посреди поля. Раздался глухой стук, как будто кто-то спрыгнул с паровоза, и в моем окне появилась растрепанная черная голова.
– Простите, сэр, – сказал машинист, – но мне кажется… пожалуй, вам стоит об этом знать… в этом поезде умер человек.
