Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Фламбо не слишком понимал, как люди могут пить херес, но возражать не стал и выразил сердечную благодарность.
– Херес? Да, разумеется, – кивнул хозяин, разворачиваясь в сторону своего заведения. – Простите, это займет несколько минут. Как я уже заметил, официанты взяли отгул…
Он сделал пару шагов к отелю, из темных окон которого, забранных ставнями, не пробивалось ни лучика света.
– Не стоит утруждаться, – начал было Фламбо.
Однако владелец отеля пустился в уговоры:
– Послушайте, у меня есть ключи, и я вполне могу отыскать путь во тьме.
– Я не имел в виду… – вмешался отец Браун, тут же прерванный зычным мужским голосом, донесшимся из коридоров обезлюдевшего отеля.
Голос громко, но неразборчиво проревел какое-то иностранное имя, и хозяин гостиницы сорвался с места куда быстрей, чем когда он шел за хересом для Фламбо.
Все случившееся неопровержимо свидетельствовало – владелец отеля говорил только правду и ничего, кроме правды. Однако и Фламбо, и отец Браун впоследствии частенько упоминали, что ни разу во время других совместных приключений, зачастую весьма опасных, кровь не леденела у них в жилах так сильно, как в тот миг, когда они услышали внезапно донесшийся из темного, пустого отеля ужасный голос, который мог бы принадлежать великану-людоеду.
– Повар! – торопливо выкрикнул хозяин гостиницы. – Совсем забыл о нашем поваре. Он уже уходит. Я сейчас принесу ваш херес, сэр.
Словно в подтверждение этих слов дверной проем заполонила огромная белая фигура. Белый колпак, белый фартук – все, как и приличествует повару, вот только черное лицо сильно выделялось на общем фоне. Фламбо часто слыхал, что из чернокожих получаются хорошие повара. Его куда больше удивил контраст между цветом кожи и распределением ролей новых знакомцев: создавалось впечатление, будто именно хозяин гостиницы обязан прибегать на зов повара, а не наоборот. Впрочем, насколько он помнил, заносчивость шеф-поваров уже успела войти в поговорку. А потом хозяин отеля вернулся с хересом, и Фламбо оценил напиток по достоинству.
– Я только хотел сказать, – вновь вступил в разговор отец Браун, – на побережье так мало людей, хотя, после стольких проволочек, намечается такой грандиозный бой. А мы повстречали всего лишь одного человека за все путешествие. Удивительно, правда?
Хозяин отеля пожал плечами:
– Просто-напросто они приезжают с другого конца города – в трех милях отсюда есть железнодорожный вокзал. И, поскольку сейчас сюда едут лишь любители спорта, они заночуют в городских гостиницах и уберутся отсюда. Сами видите, погода нынче неподходящая, чтобы нежиться на пляже.
– Или на скамье, – сказал Фламбо, кивнув на маленький столик.
– Ну, я должен быть готов ко всему, – с каменным лицом ответил владелец отеля.
В целом он производил впечатление ничем не примечательного человека с хорошими манерами. Ни в его слегка желтоватой коже, ни в костюме темных тонов не было ничего необычного, разве что черный галстук, обмотанный вокруг шеи наподобие шарфа и закрепленный золотой булавкой, на которой красовалось украшение в виде гримасничающей рожицы. Лицо тоже нельзя было назвать выразительным, лишь один глаз щурился сильней другого. Это могло оказаться следствием привычки либо результатом нервного тика, но в любом случае создавалось впечатление, будто второй глаз больше первого – или вообще искусственный.
Воцарившуюся тишину нарушил спокойный вопрос хозяина гостиницы:
– А где именно во время прогулки вы повстречали этого человека?
– Как ни странно, неподалеку отсюда, – ответил священник. – Прямо под той сценой.
Фламбо, расположившийся на длинной железной скамье и приканчивающий стакан хереса, отставил его в сторону и вскочил на ноги, изумленно глядя на приятеля. Он даже открыл было рот, чтобы вставить свою реплику, но потом вновь закрыл его.
– Занятно, – задумчиво промолвил темноволосый молодой человек. – И как же он выглядел?
– Ну, там, где я его увидал, было довольно темно, – начал описывать незнакомца отец Браун, – но у него…
Как уже говорилось, владельца отеля невозможно было уличить во лжи. Его слова о том, что повар сейчас уйдет, исполнились до последней буквы, поскольку тот вышел на улицу, натягивая перчатки и не обращая на беседовавших ни малейшего внимания.
Теперь он разительно отличался от той умопомрачительной черно-белой фигуры, которая ранее показалась в дверном проеме. От головы до пят был застегнут на все пуговицы и разряжен в соответствии с самыми последними веяниями моды. На массивную черную голову он нацепил набекрень высокий черный цилиндр – из тех, которые французские остряки сравнивают с восемью зеркалами, поскольку, с какой стороны света ни подойди, в них можно смотреться, будто в зеркало. Но удивительным образом сам негр напоминал собственную шляпу: такой же черный, и холеная кожа сияет на все восемь сторон света, если не больше. Короткие белые гетры и белоснежные отвороты его жилета даже не стоят особого упоминания. Красный цветок так вызывающе торчал из петлицы, словно только что вырос оттуда. И в том, как негр держал трость в одной руке, а сигару в другой, просматривалась определенная нравственная позиция – то, что всегда надо помнить, когда речь заходит о расовых предрассудках: нечто одновременно невинное и бесстыжее, словно в танце кекуок [71].
– Иногда, – промолвил Фламбо, глядя на негра, – я не удивляюсь тому, что их линчуют.
– Я никогда не удивляюсь адскому промыслу, – ответил отец Браун.
Негр, все еще демонстративно натягивающий желтые перчатки, проворно зашагал в сторону курорта: на фоне хмурого морозного пейзажа он выглядел вульгарным опереточным персонажем.
– Как я уже отметил, – продолжил отец Браун, – не могу в подробностях описать увиденного мной человека. Но у него были бакенбарды и усы – роскошные, по старой моде. Возможно, темные или просто крашеные, как на портретах иностранных финансистов. Вокруг шеи был обмотан длинный сиреневый шарф, который наверняка развевался при ходьбе, и чтобы этого избежать, его закрепили на горле, подобно тому, как няни закалывают детям шерстяные шарфы английской булавкой. Вот только, – добавил священник, безмятежно глядя на море, – это была не английская булавка.
Хозяин отеля, усевшийся на длинную железную скамью, тоже безмятежно глядел на море, и выглядел еще более спокойным, чем раньше. Фламбо окончательно убедился, что один глаз молодого человека действительно больше другого, поскольку оба были широко открыты и вряд ли он открыл бы левый шире правого только ради причуды.
– Это была очень длинная золотая заколка. Наверху выгравирована голова обезьяны или нечто подобное, – продолжал священник. – И закололи ее весьма необычным способом. А еще мужчина носил пенсне и широкий черный…
Хозяин гостиницы продолжал сидеть неподвижно и глазеть на море. Вот только взгляд его изменился, словно теперь он принадлежал другому человеку. А затем этот человек потрясающе быстро взмахнул рукой.
Отец Браун стоял спиной к собеседнику, и в тот краткий миг вполне мог бы упасть ничком мертвый. У Фламбо оружия при себе не было, но его мощные загорелые ладони свободно расположились на краю длинной железной скамьи. Плечи Фламбо резко дернулись вниз, и он взметнул тяжеленную скамью над головой, словно топор палача. Вздернутая вертикально вверх, длинная скамья напоминала железную лестницу, с помощью которой человек способен был достичь звезд, а величественная тень Фламбо в лучах неяркого вечернего света походила на тень великана, вздумавшего отшвырнуть со своего пути Эйфелеву башню. Именно это шокирующее видение, а сразу вслед за ним – лязг и скрежет железа, заставили незнакомца вздрогнуть и отскочить, а затем стрелой помчаться в отель.
Блестящий плоский кинжал остался лежать там, где хозяин гостиницы обронил его.
– Убираемся отсюда, и чем быстрей – тем лучше! – воскликнул Фламбо, отшвырнув тяжелую скамью в сторону моря, словно пушинку. Затем он подхватил маленького священника под локоть и потащил его за собой в серую мглу заднего двора, где ничего не росло, но в конце которого виднелась закрытая садовая калитка. Фламбо безмолвно поколдовал над ее замком и спустя пару мгновений бросил:
