Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Алекс так и не женился на ней. По крайней мере, она была в этом убеждена. Как только он в первый раз предстал перед ней мертвецки пьяным, то выкрикнул с издевкой, что церемония бракосочетания, через которую они прошли, была просто грубой инсценировкой. Увы, к несчастью для нее, он соврал. Ведь в действительности Алекс всегда отличался хладнокровной расчетливостью и, в данном случае считая женитьбу чем-то вроде безопасной инвестиции, проконтролировал, чтобы брак был абсолютно законным.
Ее жизнь с ним, едва только стерлась новизна, оказалась непереносимо ужасной. Шарф, который она обычно носила, скрывал под собой шрам, оставшийся после того, как в порыве ярости Алекс Хэпуорт попытался перерезать ей горло, потому что она не согласилась зарабатывать для него деньги на панели. После возвращения в Англию девушка твердо решила уйти от него. Если бы он попробовал принудить ее к продолжению совместной жизни, она не остановилась бы перед самоубийством – или убийством…
Именно ради нее младший Хэпуорт в конце концов решился снова помочь деньгами брату, при условии, что тот оставит свою спутницу в покое. Алекс согласился. Кажется, он испытывал раскаяние, однако в действительности, когда отвернулся, на его лице наверняка была ухмылка. Хитрый взгляд словно бы уже видел, что произойдет в ближайшем будущем. Идея шантажа – в этом нет сомнений – зародилась в его сознании еще тогда. С таким хорошим оружием, как двоеженство, он мог рассчитывать на стабильный и даже растущий доход всю оставшуюся жизнь.
Майкл купил своему брату билет пассажира второго класса на судно, отправляющееся в Кейптаун. Конечно, было мало шансов, что Алекс сдержит слово, но всегда сохранялась надежда, что ему проломят голову в какой-нибудь драке. Во всяком случае, он хоть на время оставит их в покое – и Майкла, и женщину, которую, кстати, звали Лола (вот ее имя и прозвучало наконец в нашей истории). Через месяц Майкл женился на ней, а еще через четыре после этого получил письмо от своего брата, где содержалось обращение к миссис Мартин «от ее любящего мужа Чарли, надеющегося в скором времени иметь удовольствие увидеть ее снова».
Запрос через английского консула в Роттердаме доказал, что угроза была не просто блефом. Брак оказался законным и неоспоримым.
События, произошедшие в ночь убийства, мой приятель восстановил почти безошибочно. Элленби, придя в контору в тот же утренний час, что и обычно, увидел ждущего его Хэпуорта. Там молодой человек и скрывался несколько дней, прежде чем однажды утром, с перекрашенными волосами и тщательно выращенной полоской тонких усиков, решился покинуть контору.
Если бы Алекс был убит любым другим способом, Элленби посоветовал бы младшему Хэпуорту предстать перед судом, как тот искренне и намеревался сделать. Но в сочетании с тем фактом, что смерть Алекса принесла бы и его брату, и жене безусловное облегчение, заряженный револьвер неизбежно навел бы суд на мысль о преднамеренном убийстве. Изолированность дома, расположенного к тому же недалеко от пруда, тоже сочли бы частью продуманного плана. Однако даже если, сумев убедить присяжных, что убийство не было преднамеренным, Майкл избежал бы виселицы, долгий срок каторги все равно оказывался неизбежным.
Кроме того, не было также уверенности в том, что при данных обстоятельствах и женщина сумеет избежать наказания. Убитый, по странной прихоти судьбы, все же был ее мужем; убийца же – в глазах закона – ее любовником.
Страстное намерение миссис Хэпуорт спасти Майкла возобладало. Он отправился в Америку. Там у него не возникло никаких трудностей с тем, чтобы получить работу, – разумеется, под другим именем – в какой-то фирме в качестве архитектора; а позже он открыл собственное дело. С той самой ночи, когда был убит Алекс Хэпуорт, Майкл и жена не встречались друг с другом все эти одиннадцать лет и впервые их свидание состоялось только три недели назад.
Я никогда не видел эту женщину в дальнейшем. Мой приятель, полагаю, навещал ее.
Хэпуорт вскоре вернулся в Америку, а мой друг сумел получить для его жены разрешение в полиции, предоставлявшее ей, в сущности, полную свободу.
Иногда по вечерам я заглядываю на эту улицу, и всегда у меня возникает чувство, что я оказался в пустом театре, где незадолго до моего прихода окончилась прекрасная пьеса.
Гилберт Кийт Честертон
Объяснять любителю детективов (и вообще литературы), кто такие патер Браун и его друг Фламбо, излишне. Их создатель, Гилберт Кийт Честертон, тоже навеки вписал свое имя в историю и детектива, и в целом литературы. Причем золотыми буквами.
Сам он, с католическим смирением (особенность не только патера Брауна, но и его автора), вряд ли принял бы такую похвалу. Но факт остается фактом.
Впрочем, взгляд сквозь «католический светофильтр», конечно, несколько туманит зрение обоим, и священнику-детективу, и автору. В результате им оказывается очень легко не заметить реальную, даже слишком реальную итальянскую мафию (ведь эти «бедные неумытые люди» – добрые католики!), зато куда легче они обращают внимание на совершенно гипотетическую секту кровавых поклонников Обезьяны, «бога из гонга» (ну еще бы: ведь эти «черные полукровки» практикуют не католицизм, а культ вуду!). Однако такова уж печать эпохи. Да и вообще, героям Честертона поневоле прощается многое…
Бог из гонга
Ранней зимой случаются такие ничем не примечательные промозглые деньки, когда сияние солнца выглядит не золотым, а серебристым, а порой и вовсе оловянно-свинцовым. В сотнях унылых контор и вызывающих зевоту гостиных этот день назвали бы тоскливым, но воистину тоскливым он был на полосе прибоя эссекского побережья, плоского, как блин. Однообразие тамошнего пейзажа казалось наиболее угнетающим как раз тогда, когда нарушалось фонарными столбами, расположенными далеко друг от друга, куда менее окультуренными, чем деревья, или же деревьями, куда более чудовищными, нежели фонарные столбы. Выпавший недавно легкий снег уже наполовину растаял, и, когда мороз ударил вновь, узкие лужи застыли полосами – не серебряными, а скорее свинцовыми. Больше снегопада не было, полоса старого снега тянулась по всему побережью, застыв наподобие бледной пены.
Море очень сочного сине-фиолетового оттенка, напоминающего глубоко обмороженную кожу, казалось замершим. На многие мили вокруг, от края до края, ни души, кроме двоих странников, быстро идущих куда-то вместе, хотя ноги у одного из них были заметно длиннее, и шагал он намного шире второго.
Казалось бы, время и место не слишком-то подходят для отдыха, однако отец Браун не выбирал себе выходные, а тут как раз выпало несколько свободных деньков. Их он предпочитал – если появлялась такая возможность – проводить в компании своего давнего приятеля Фламбо, в прошлом вора, а теперь частного детектива. Отцу Брауну как раз взбрела в голову причуда навестить свой старый приход в Кабхоуле, и теперь он шагал вдоль побережья на северо-восток.
Пройдя милю, а может, две, отец Браун и Фламбо обнаружили, что дикий берег закончился, превратившись в нечто, что с натяжкой можно было назвать каменной набережной: здесь имелась даже прогулочная дорожка. Фонари попадались намного чаще, их количество значительно увеличилось, и они обзавелись декором, хотя менее уродливыми от этого не стали. Спустя еще полмили отца Брауна изумили небольшие лабиринты из цветочных горшков, в которых вместо цветов росли вьющиеся растения с неяркими плоскими листьями. Однако на сад это не походило – скорее, взору священника предстала площадь для прогулок, вымощенная разноцветными мозаичными плитками, где между изгибов дорожек располагались скамьи с изогнутыми спинками.
Слабо дохнуло атмосферой тех особенных приморских городков, которые никогда не интересовали отца Брауна. Стоило же ему бросить взгляд вдоль дорожки по направлению к морю, догадка превратилась в уверенность: вдалеке, окутанная туманом, маячила большая курортная сцена, похожая на гигантский гриб, опирающийся сразу на шесть ног.
