Секрет горничной (ЛП) - МакФадден Фрида
– Эмбер... – начинаю я.
Как по команде из гостиной раздаётся пронзительный вопль. Хотя я сейчас официально не работаю няней, я всё равно обычно присматриваю за Олив, когда нахожусь здесь. Трижды в неделю Эмбер водит её в игровую группу со своими подругами, а остальное время, похоже, посвящает тому, чтобы скинуть ребёнка на кого–нибудь ещё. Она жаловалась мне, что мистер Дегроу не разрешает нанимать няню на полный день, раз она сама не работает. Так что она выкручивается с помощью временных нянь – в основном меня.
Олив была в манеже, когда я начала уборку. Я оставалась с ней в гостиной, пока пылесос не убаюкал её.
– Милли, – говорит Эмбер тем самым тоном.
Я вздыхаю и откладываю губку – она уже кажется продолжением моей руки. Я мою руки в раковине, вытираю их о джинсы и кричу:
– Иду, Олив!
Когда я возвращаюсь в гостиную, Олив висит на краю манежа и плачет так отчаянно, что её кругленькое личико покраснело. Олив – тот тип младенцев, что красуется на обложках журналов. Она просто ангельски хорошенькая – вплоть до мягких светлых кудряшек, которые теперь прилипли к левой стороне головы после сна. Сейчас она не совсем ангел, но, увидев меня, тут же поднимает руки, и её рыдания стихают.
Я наклоняюсь и беру её на руки. Она утыкается своим мокрым личиком мне в плечо, и мне становится немного легче на душе. Если уж и пропускать занятие – то ради этого. Не знаю, что изменилось, но с тех пор, как мне стукнуло тридцать, что–то во мне щёлкнуло. И теперь дети кажутся мне самыми очаровательными существами на свете. Мне действительно нравится проводить время с Олив, даже несмотря на то, что она не мой ребёнок.
– Я ценю это, Милли, – говорит Эмбер, уже натягивая пальто и доставая с вешалки сумочку Gucci. – И, поверь, мои пальцы ног тебе очень благодарны.
Ага, ага.
– Когда ты вернёшься?
– Я ненадолго, – уверяет она. Мы обе знаем, что это наглая ложь. – В конце концов, я же знаю, что моя маленькая принцесса будет скучать по мне!
– Конечно, – бормочу я.
Пока Эмбер роется в сумочке в поисках ключей, телефона или пудреницы, Олив прижимается ко мне крепче. Она поднимает своё круглое личико и одаривает меня улыбкой на все четыре крошечных белых зуба.
– Ма–ма, – заявляет она.
Рука Эмбер замирает в сумочке. Кажется, даже воздух вокруг застыл.
– Что она сказала?
О, нет.
– Она сказала… Милли?
Олив, не подозревая, какой урон только что нанесла, снова расплывается в улыбке и лепечет громче:
– Мама!
Лицо Эмбер розовеет сквозь тональный крем.
– Она только что назвала тебя мамой?
– Нет…
– Мама! – с восторгом кричит Оливия. Боже мой, малышка, ну прекрати же.
Эмбер швыряет сумочку на журнальный столик. Её лицо искажается гневом – тем самым, что точно вызывает морщины.
– Ты что, говоришь ей, что ты её мать?
– Нет! – вскрикиваю я. – Я всё время говорю ей, что я Милли. Милли. Она просто путается. Маленькая ещё, тем более я та, кто...
Глаза Эмбер расширяются.
– Потому что ты проводишь с ней больше времени, чем я? Это ты хотела сказать?
– Нет! Конечно, нет!
– Ты хочешь сказать, что я плохая мать?
Она делает шаг в мою сторону. Олив настораживается.
– Ты думаешь, ты больше мать моей дочери, чем я?
– Нет! Никогда…
– Тогда почему ты говоришь ей, что ты её мама?
– Да не говорю я так! Клянусь! Я только своё имя повторяю. Милли. Просто оно звучит похоже. Та же первая буква...
Эмбер глубоко вдыхает, затем ещё раз. Делает ещё шаг вперёд.
– Отдай мне моего ребёнка.
– Конечно…
Но Олив не собирается облегчать мне задачу. Увидев протянутые к ней руки, она вцепляется в мою шею ещё крепче.
– Мама! – рыдает она мне в плечо.
– Олив… – шепчу я. – Я не твоя мама. Вот твоя мама. Которая меня сейчас уволит.
– Это так несправедливо! – кричит Эмбер. – Я кормила её грудью больше недели! Разве это ничего не значит?
– Мне очень жаль…
Эмбер вырывает Олив из моих рук. Девочка заливается плачем.
– Мама! – кричит она, тянется ко мне своими пухлыми ручками.
– Она не твоя мама! – строго говорит Эмбер. – Я – мама. Хочешь, покажу растяжки? Эта женщина – не твоя мать.
– Мама! – всхлипывает Олив.
– Милли, – слабо поправляю я. – Милли.
Но какая теперь разница? Ей совсем не обязательно знать моё имя. Потому что после сегодняшнего дня мне, скорее всего, больше никогда не позволят переступить порог этого дома. Я уже уволена.
Глава 2.
Во время прогулки от вокзала до своей однокомнатной квартиры в Южном Бронксе я крепко сжимаю сумочку одной рукой, а другой – держусь за перцовый баллончик, засунутый в карман. Даже среди бела дня в этом районе осторожность никогда не бывает лишней.
Сегодня я чувствую себя счастливицей – просто потому, что у меня вообще есть крыша над головой. Пусть это всего лишь крошечная квартирка в центре одного из самых неблагополучных районов Нью–Йорка. Если я вскоре не найду новую работу, чтобы компенсировать доход, потерянный после увольнения от Эмбер Дегроу (без всяких рекомендаций, конечно), лучшее, на что мне останется рассчитывать, – это картонная коробка у стены моего ветхого дома.
Если бы я не решила поступить в колледж, возможно, уже успела бы что–то накопить. Но, как наивная дурочка, я подумала, что можно стать лучше, чем ты есть.
В последнем квартале, где мои кроссовки хлюпают по скользкой мостовой, меня снова накрывает ощущение, будто кто–то идёт за мной. Конечно, я всегда настороже здесь. Но бывают моменты, когда тревога становится особенно острой.
Например – сейчас. Покалывание в затылке и… шаги. За спиной. Они становятся всё громче. Кто–то ускоряется.
Я не оглядываюсь. Просто плотнее запахиваю своё чёрное пальто и ускоряю шаг. Прохожу мимо чёрной «Мазды» с треснувшей фарой, мимо красного гидранта, из которого течёт вода, и поднимаюсь по пяти неровным бетонным ступеням ко входу в дом.
Ключи наготове. Здесь нет швейцара, как в доме Дегроу в Верхнем Вест–Сайде – только домофон и заедающий замок. Когда миссис Рэндалл сдавала мне квартиру, она строго–настрого предупредила: не впускать никого за собой. Это прямая дорога к ограблению или чего хуже...
Шаги сзади становятся отчётливее. И тут тень нависает надо мной. Игнорировать невозможно. Я поднимаю глаза – и вижу молодого парня в чёрном плаще, с чуть влажными тёмными волосами и шрамом над левой бровью. Улавливаю в нём что–то знакомое.
– Я живу на втором этаже, – говорит он, заметив мою настороженность. – Квартира 2C.
– А, – произношу я, всё ещё не слишком желая впускать его.
Он достаёт связку ключей, один из которых – с такой же гравировкой, как у меня.
– 2C, – повторяет он. – Прямо под тобой.
Я сдаюсь и вхожу. Он мог бы легко протиснуться, даже если бы я не пустила. Я поднимаюсь по лестнице и думаю только о том, как, чёрт возьми, буду платить аренду в следующем месяце. Мне срочно нужна работа. Любая. Я раньше подрабатывала барменом, но бросила – работа няней Олив оплачивалась лучше. И график у Эмбер был слишком хаотичный, чтобы совмещать. А теперь – всё.
– Хорошая погода, – говорит мужчина со шрамом, шествуя позади меня.
– Угу, – отзываюсь я. Вести светскую беседу – последнее, чего мне сейчас хочется.
– На следующей неделе опять будет снег, – добавляет он.
– Да?
– Восемь дюймов обещают. Последний аккорд перед весной.
Я перестаю притворяться, будто слушаю. На втором этаже он улыбается:
– Хорошего дня.
– И вам, – бормочу я.
Он идёт по коридору к своей квартире. Но в голове застревает то, что он сказал у двери: прямо под тобой. Откуда он знает, где я живу?
Я морщусь и ускоряю шаг наверх. Достаю ключи заранее, и как только оказываюсь внутри, захлопываю дверь, поворачиваю замок и засов. Может, я и переусердствовала. Но в Южном Бронксе осторожность – это не паранойя, а здравый смысл.
