Сергей Кузнецов - Калейдоскоп. Расходные материалы

Он повертел яйцо в руках. Казалось, солнце отражается одновременно от всех его граней: яйцо сверкало, как маленький праздник, как память о мирной жизни, о милых безделках, смешных мелочах… о времени, когда еда стояла на кухонной полке и потому ценилась меньше, чем забавные украшения и блестящие побрякушки. Как память о времени, когда у него были дом и семья.

Он размахнулся и метнул яйцо подальше. Словно на прощание, оно еще разок вспыхнуло в полете и без всплеска исчезло под водой.

Мальчик сунул в карман штанов жестяную коробку и, не оглядываясь, пошел прочь.

Польские ребята, с которыми я подружился в Варшаве, говорили, что стопом никто не ездит. Мол, водители подбирают только солдат да красивых девчонок. Но у меня все равно не было денег, чтобы добраться до Праги на поезде, и я попросил кого-нибудь из новых друзей подбросить меня до трассы, а там – будь что будет.

Для меня автостоп всегда был посланием из легендарных шестидесятых, из заповедного времени хиппи, фри-лава, Easy Rider и Riders on the Storm. Даже автостоп в России – что уж говорить о Европе.

Первую попутку я поймал через полчаса – до самого Вроцлава. Судя по карте, это была как раз половина дороги, так что я посмеялся над дурными пророчествами варшавских друзей и взгромоздился на сиденье рядом с грузным усатым водителем, мужиком лет сорока, который, как и все поляки его поколения, неплохо понимал по-русски. Узнав, что я еду в Прагу, он сказал, что может подбросить меня по трассе еще километров восемьдесят за Вроцлавом. Потом мне сворачивать, сказал он, распушив усы довольной ухмылкой, у меня там есть где заночевать.

Мне казалось, он даже подмигнул – мол, понимаешь, о чем я, парень? – но мне нечего было ему сказать в ответ: Варшава так и не прервала мой вынужденный целибат. Все надежды были на Прагу с ее репутацией Парижа Восточной Европы и точки притяжения богемной молодежи.

Водитель, как и обещал, высадил меня в восьмидесяти километрах за Вроцлавом. Было часа три, до Праги оставалось километров двести, так что первые полчаса я беспечным взглядом провожал каждую машину, не удостоившую меня остановки. Но ближе к четырем небо заволокло тучами, и я всерьез обеспокоился – не придется ли мокнуть под дождем? Мокрого человека берут куда менее охотно, хотя вроде бы продрогший путешественник должен вызывать больше сочувствия. Вздохнув, я вскинул рюкзак на плечи и пошел вдоль трассы, надеясь найти какую-нибудь автобусную остановку или другое укрытие.

За поворотом трасса уходила вниз и, спустившись, я увидел указатель. Солнце выглянуло из-за туч, и я, свалив рюкзак в траву, снова начал голосовать. Машины были по-прежнему редки, и никто даже не думал останавливаться. В какой-то момент, устав ждать удачи, я оглянулся на указатель, на фоне которого позировал последний час. Удивительно, что только тут мне пришло в голову прочесть надпись, которая изрядно меня развеселила.

Городок, рядом с которым я провел уже два часа, назывался Bardo – не как французская актриса с t на конце, а как загробный мир у тибетских буддистов. Я представил себя рассказ под названием «Застрявший в Бардо» – не то про автостопщика, не то про призрака или вампира, заблудившегося в посмертных скитаниях.

Придумать концовку я не успел: меня подобрал фольксвагеновский микроавтобус. Дюжина молодых поляков ехала в Прагу на рок-фестиваль, так что вскоре я уже был в курсе ближайших культурных событий в «Париже Восточной Европы».

К вечеру сгустилась мгла ненастного дня. Тусклый свет электрических фонарей потонул во влажном пражском тумане. Он крадется по городу, обволакивает дома, стелется по сырым улицам, заползает в Йозефов, окутывает то, что осталось от еврейского квартала, клубится над крышей Староновой синагоги, ищет спрятанного Голема, вьется над статуями Карлова моста, нависает над Влтавой, перекатывается через Олений ров, приникает к окнам Града, выкликает призрак императора Рудольфа, короля-алхимика… Но только Вацлав Гавел, президент-писатель, смотрит на город сквозь потускневшее от сырости стекло.

Город засыпает, но в маленьком клубе в подвале бывшего общежития в Страхове вовсю грохочет музыка. Шум наполняет маленький зал, кровь быстрее бежит в жилах…

Я заметил эту девушку сразу: она была рыжая, а я всегда перся от рыжих, даже если это были крашенные хной провинциальные дурехи, приехавшие в Прагу из своих Брно или Остравы. Она танцевала прямо напротив солиста, и когда выскочила в освещенный пятачок у самой сцены, я заметил, как вспыхнули лисьим огнем длинные волосы. Тут уж я не спускал с нее глаз и постепенно пробирался поближе, стараясь разглядеть, как она подпрыгивает и размахивает руками в такт завываниям патлатого солиста в драной майке.

Даже если крашеная – она все равно была хороша.

Честно говоря, на панк-концертах редко таких встретишь – даже когда приезжает из Бристоля Disorder или еще какие западные звезды, девчонки попадаются сплошь страшные. Хорошенькие любят классический рок, в крайнем случае – выходящий из моды heavy metal, а панк, он, конечно, not dead, но чешские панкушки временами выглядят так, будто их только что выкопали из могилы.

А эта, вот уж точно, совсем не из местных. Туристок я за милю чую. После Бархатной революции девчонки со всей Европы рванули в Злату Прагу, воздух свободы, «Обчански Форум», Havela na Hrad. Легкая добыча – цепляешь в самых туристских местах, на Карловом мосту, на Староместской, говоришь по-английски, обещаешь частный тур по революционному городу. Вот окно, из которого выбросили Яна Масарика, вот здесь сжег себя Ян Палах, вот тут шли советские танки в 1968-м, а тут прошли мы 17 ноября 1989-го.

Последняя остановка – постель одинокого революционера. Какая же туристка не захочет увезти с собой воспоминание о бархатной ночи революционных объятий?

Но если девушка еще не готова, я веду ее в «007», знаменитую «семерку» – старейший андерграундный клуб, открытый в 1969-м, на следующий год после советских танков.

Сегодня, впрочем, я пришел сюда один, но, ейда, не будь я Вацлав Птачков, если не уйду отсюда вместе с этой рыжей.

– Я в Москве смотрел фильм Годара, – говорит русский, – «Германия, год нулевой». И там, после падения Стены, бродит такой неприкаянный шпион и всюду реклама сигарет, где написано “Test West”, а он не может понять, где здесь West. Точно так же, я думаю, и Джеймс Бонд…