Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич

Он откинулся на спину и, заложив руки за голову, мечтательно уставился в звездное небо.

Слепец вдруг схватился за грудь и зашелся в судорожном кашле. Вскоре припадок прошел, но на лице старика надолго осталась синева, отчетливо заметная даже при неверных всполохах костра.

— Дома тебе, дед, сидеть надо. На теплой печке, — сказал Федор, переворачиваясь на бок. — А не на сырой земле спать.

— Меня уже давно подземная обитель ждет не дождется, — махнул рукой Пфеффель. — Там и успокою косточки, и согрею. Скорей бы уж…

— Ты так рвешься туда, будто и в самом деле там покой и тепло, — заметил Федор. — А я вот сильно сомневаюсь в гостеприимности мира иного.

— Э, не скажи, мил человек, — тяжело дыша, возразил Пфеффель. — Когда епископ Альбский, Сильвий, впал в бесчувственность вследствие болезни, его сочли мертвым, омыли, облачили, положили на носилки и целую ночь о нем провели в молитве. А на следующее утро он проснулся, пробудился, как от глубокого сна. Открыв глаза, Сильвий поднял руку к небу и, вздохнув, сказал… Клаус, как он сказал? У тебя уж очень душевно получается.

Взволнованно сверкнув глазами, Клаус вскочил на ноги, обратил лицо к небесам и проговорил:

— «О, Господи, зачем Ты возвратил меня в эту плачевную юдоль?»… И больше ничего за всю жизнь оставшуюся не промолвил.

— И больше ничего не промолвил, — со слезой в голосе повторил Пфеффель. — Так-то…

— Знать, праведной жизни был этот ваш епископ, — задумчиво отозвался Федор. — А у нас так рассказывают. Просил один старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают праведники. Вот явился к нему ангел и говорит: «Ступай в такое-то село и увидишь, как умирают праведники». Пошел старец. Приходит в село и просится в один дом ночевать. Хозяева ему отвечают: «Мы бы рады пустить тебя, старичок, да родитель у нас болен, при смерти лежит». Больной-то услыхал эти речи и приказал детям впустить странника. Старец вошел в избу и расположился на ночлег. А больной созвал своих сыновей и снох, сделал им родительское наставление, дал свое последнее, навеки нерушимое благословение и простился со всеми. И в ту же ночь пришла к нему Смерть с ангелами. Вынули душу праведную, положили на золотую тарелку, запели «Иже херувимы» и понесли в рай. Никто того не мог видеть; видел только один старец. Дождался он похорон праведника, отслужил панихиду и возвратился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть святую кончину… Н-да… А вот как умирают грешники…

Пфеффель вновь закашлялся. Затем, переведя дух, протянул руку Клаусу. Тот взял слепца под локоть и отвел в сторону от костра, усадив под куст.

— Что с ним? — спросил Федор вернувшегося Клауса. — Совсем плох?

— Плох? — переспросил юноша, словно вслушиваясь в звук своего голоса. — Да, плох. Но сейчас он уединился творить. Он сочиняет. Всегда так делает — отходит в сторонку.

— Стихи? — уточнил Федор. — Надо же. Я за всю жизнь двух слов зарифмовать не мог… Ну, так будешь слушать, как грешники умирают?

Клаус рассеянно кивнул, подбрасывая ветки в огонь.

— И после того, — увлеченно продолжил Федор, растроганный воспоминаниями, — после того просил тот же старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают грешники; и был ему глас свыше: «Иди в такое-то село и увидишь, как умирают грешники». Старец пошел в то село и выпросился ночевать у трех братьев. Вот хозяева воротились с молотьбы в избу и принялись всяк за свое дело, начали пустое болтать да песни петь. И невидимо им пришла Смерть с молотком в руках и ударила одного брата в голову. «Ой, голова болит!.. Ой, смерть моя!..» — закричал он и тут же помер. Старец дождался похорон грешника и воротился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть смерть праведного и грешного…

Федор замолчал. Наступила тишина. Лишь плескали дунайские волны да потрескивали в костре сыроватые ветки.

— Клаус, — вдруг спросил Федор, — а почему тебя из семинарии выгнали? Тоже из-за духа?

Клаус вздрогнул.

— Да, — растерянно сказал он. — Откуда ты знаешь?

— Догадываюсь, — усмехнулся Федор. — Не похож ты на человека грешного. Только дух и мог тебя подвести. Расскажи. Что еще и делать у ночного костра, как не байки травить?

Клаус помолчал, бесцельно вороша угли костра и передвигая дымящие ветки длинной палкой.

— Я говорил ему, чтобы он оставил меня в покое, но он не слушался. Я не звал его, и не нужен он мне был, — вдруг по-мальчишески горячо пожаловался Клаус.

— Ты говоришь о духе?

— Да… Он жил у меня в комнате. Правда, зла он мне не причинял. Наоборот. Даже за порядком следил, чистил мне платье. Но я чувствовал, что это добром не кончится. И просил его удалиться. А он уверял, что меня ждет большое будущее в службе по духовной линии. Вот тебе и будущее, — вздохнул юноша. — Я… Мне так нравилось учиться…

— Так что же все-таки произошло?

— И вот один раз я так с ним разговаривал, а один из воспитанников услышал. Дело дошло до архиепископа. И он лично прибыл ко мне. Я все честно рассказал. Архиепископ не поверил и потребовал доказательств. Я в сердцах попросил духа принести стул для его преосвященства. И дух ткнул стул прямо под коленки моему гостю. Тот сел, раскрыв рот… Меня и исключили. Теперь вот… странствую.

— С Пфеффелем давно ходишь?

— Года два.

— Много духов видел за это время?

Клаус поежился.

— Ох, много, — негромко проговорил он. — Не знаю, к чему бы это…

— А чем же еще занимался эти два года? Только ходил поводырем… и все?

— Нет, — пожал юноша плечами. — Где останавливались, там по хозяйству помогал.

Федор пытливо посмотрел на Клауса.

— Сдается мне, какая-то мысль тебе покоя не дает. Так ли?

Клаус потупил взгляд, взялся за котелок, поднялся и пошел к воде. Федор уставился в костер. Острые языки пламени от просушенных веток метнулись вверх. Федор вгляделся пристальнее, заметив нечто знакомое. Да, царская борода. Такая же острая, трепещущая, когда говорит самодержец… «И помни главное — Рим!» — прогудело в голове колокольным звоном.

— Н-да, Рим, — проговорил Федор вслух, качая головой.

За спиной послышался звон упавшего котелка, плеск разлившейся воды. Федор резко обернулся. Клаус стоял на коленях возле опрокинувшегося котелка и с изумлением взирал на Федора.

— Запнулся? — участливо спросил тот.

— Рим? — вместо ответа проговорил Клаус и сглотнул ком в горле. — Ты сказал… Рим?

— Что? Ну, в общем… Как бы и сказал… Так, вырвалось. А что?

— Н-нет, ничего, — пробормотал юноша, неловко поднимаясь и оправляя промокшее платье. — Ничего.

С неожиданным упорством он взялся за котелок и вновь направился к воде. Федор пожал плечами и отвернулся к огню. Щелкнули угли, рванулись вверх вихрем искры. В их свете мелькнула над костром мятущаяся тень. Крупная летучая мышь с писком канула во тьму.

— Чтоб тебе, — пробормотал Федор и глянул в сторону куста, у которого располагался Пфеффель. Слепец почему-то лежал, а не сидел, неясно вырисовываясь в сполохах огня.

Федор торопливо поднялся и подошел к кусту. Старик лежал в той же позе, в какой и сидел — поджав ноги и обхватив плечи руками. Федор подхватил его на руки и перенес к костру. Лик старца был безмятежен. Опустив тело на траву, Федор перекрестился.

Осторожно неся котелок и глядя под ноги, из полумрака на свет вышел Клаус. Сразу все понял и замер.

— А я хотел ему… горяченького, — пробормотал он.

— Сгодится вода. Обмыть, — сказал Федор, не сводя глаз с разгладившегося лица успокоившегося слепца.

Пфеффеля обмыли, прочитали молитвы и похоронили под тем самым кустом, где услышал он последние строки, где явились за ним Смерть и ангелы.

Из окружного послания Папы Иоанна XXII:

«Мы извещаем вас, что против Нас и некоторых Наших братий, кардиналов, возмущаются некоторые изменники, приготовляют напитки и изображения с намерением лишить Нас жизни, на которую часто покушались; но Бог Нас хранит…»