Возвращение - Катишонок Елена
Мелькают слайды. Одни проскальзывают и быстро исчезают, другие висят перед глазами словно проектор испортился. Лора с сигаретой что-то кричит в телефон. Она же в дверном проёме, на ней короткое платье-майка в полоску, голые загорелые плечи, голые восхитительные ноги. Следующая картинка: Лора в углу дивана, Роман в кресле напротив. В комнате висит молчание — плотное, насыщенное. Никто не заметил, как она вошла и тихо, словно это было важно, вышла. Никто из двоих её не видел, хотя они не смотрели друг на друга и молчали. Молчание хотелось раздвинуть руками, таким оно было плотным.
…Она бродила по музею Метрополитен и долго рассматривала портрет Филиппа IV, рыжего верзилы с пухлыми губами и длинным обиженным лицом. Принято восхищаться — не королём, а Веласкесом.
И что делать теперь, если ты дура набитая разводиться? Пойти по следам Одноклассницы? Хотя, может, ничего в комнате особенного не было, просто Лора рассказывала Роману что-то такое, что не смогла сказать в её присутствии. Но Лора молчала, как и Роман. А зимой, когда она без слов выставила ногу в расстёгнутом сапоге? Роман стоял на коленях, затягивая визжащую молнию, то и дело поднимая глаза, а Лора глядела сверху вниз и смеялась, и смотреть на это было почему-то неловко.
Вероника застёгивала сапоги сама. После этой молнии комната, наполненная напряжённым предгрозовым молчанием и чем-то ещё, чему не могла подобрать название, уже не казалась странной.
Она решила спросить открытым текстом. И — не сумела, но муж угадал невысказанный вопрос.
— Что ты себе напридумывала? Ничего не было, мы разговаривали! — кричал Роман. — Что тебя подкинуло? Мы с ног сбились: была — и пропала.
«Мы», «мы». Горящая на воре шапка, отчётливый запах палёного. Мы.
— Ну в самом деле. Нельзя же так. Я не знал, где тебя искать.
— Ничего особенного. Решила сходить в музей.
Голос не сел и не дрожал.
День кончился. Или кончилась жизнь?
Оставим Бруклинский мост и психотерапию Лоре. Жизнь продолжалась, только иначе, когда произносишь не те слова, смотришь не в глаза, а на собственные руки, на мебель, и делаешь то что всегда, но не то что нужно. Не фальшивишь, а играешь по другим нотам и другую пьесу. Жизнь, но другая. «Надо уметь прощать», — укоризненно покачала головой Алиса Марковна.
Значит, есть что прощать, и свекровь отлично знала.
Они разошлись без развода. На казённом языке процесс называется separation — сепарация. Как сливки от молока, как творог от сыворотки. И как невозможно полностью удалить сливки (какая-то часть их останется в молоке), так и им не удалось стареть по отдельности; оно и к лучшему. Невозможно развестись полностью, слишком близки они стали за общую жизнь: с общими привычками, словами, чувствами, как бы странно это ни казалось. Если зрела ссора, спасало молчание; подступающую ссору можно замолчать, затоптать, как разгорающийся огонь. И помогало чувство юмора.
Вот одноклассницу «замолчать» не получилось.
Оставшись одна, Вероника думала, как сложилась бы жизнь, если бы в тот день ушла не она, а Лора, но перед глазами вставала музейная галерея, капризное лицо Филиппа с его лепестковыми губами. Что случилось «по жизни» с Лорой, она не интересовалась. А стюардесса… случайное сходство. Бывает.
…итак, это третьи сутки пути. На часах одиннадцать, утро не кончается. Сама виновата: во Франкфурте перевела часы на европейское время, теперь полная чехарда. Хорошо, что взяла английский детектив — настоящий, докомпьютерной эры; лучше любого транквилизатора. Закладка на пятьдесят шестой странице, начало главы: “A new grave appeared, next to…”
Лучше бы не открывала. Забыть его в самолёте, затолкать поглубже в карман, под заученный припев стюардессы pleaseplease-don’t-leave-your-personal-belongings,, пусть кто-то другой обнаружит новую могилу на пятьдесят шестой странице. Потому что так именно случилось в прошлый приезд: от автобуса до кладбища, сквозь ворота, знакомые с детства, направо центральная аллея, незаметно сужающаяся в тропу. Вот и скамейка: пришла. Старый клён ещё зеленел, охраняя вечный покой, а в обе стороны протянулись густые кусты ограды. Скамейка — благо, чтобы не переминаться с ноги на ногу, как на нью-йоркском кладбище, где нет ни места ни времени для грусти или молчаливой неспешной молитвы; какая скорбь, если негде дать отдых усталым ногам.
“A new grave appeared”, именно так и было. Вернее, ко времени прихода Ники могиле исполнилось уже два года. Некая Волгина явно не позаботилась о последней недвижимости заранее, поэтому наследники сэкономили: имя и даты были выбиты мелким шрифтом, и только надев очки, Вероника прочитала надпись.
Волгина Лидия Донатовна.
36
Алику раскрылся смысл загадочного до сих пор афоризма «спасение в работе». Может, автор, как он сам, таскал тяжёлые корявые ящики? Немилосердно ныла спина, мозоли на руках загрубели. Каждая щепка норовила воткнуться в ладонь. Марина заставляла его погружать руки в тёплую воду, вытирала его распаренные клешни и тонкой иголкой вытаскивала занозы, потом смазывала руки кремом. Он моментально впитывался. Как в промокашку, улыбалась жена.
— Смешное слово! Что такое промокашка? — спросила Лера.
Верно: в школе давно писали шариковыми ручками, дочка не могла помнить шершавые розоватые листки, вложенные в тетрадку. Промокашки исчезли за ненадобностью. Бывало, мать покупала то пластиковый чехольчик с тоненькими фломастерами, то тетрадь непривычного большого формата с яркой скользкой обложкой; открывала первую страницу, что-то начинала писать… Её пристрастие Алик понимал, но никогда не видел написанного матерью, тетрадка пропадала.
Влад не показывался, но напряжение не отпускало. Холодная тяжесть, осевшая в животе, поселилась там прочно. Шок от его прихода высветил внезапную догадку: Влад нагрянул не случайно — выследил, ведь Алик несколько дней подряд ездил к матери. Адрес в договоре тоже был указан тот, её, не хотелось тёщину квартиру засвечивать; спасибо, что туда не нагрянул.
Он протянул руку за бутылкой — лёгкая, почти пустая; взболтал: на глоток хватит. А, теперь уже всё равно — Лера купит в честь американской тётушки. Про заначку за Грибоедовым она не знает. И не надо.
Хватило на два полноценных глотка.
Сколько времени прошло, пора бы появиться дорогой гостье? Сколько вообще времени? Наверху тихо — соседи на работе. Вчерашнего шума хватило надолго: что-то двигали, роняли, возмущённо и жалобно взвизгивала дрель.
Она войдёт и ужаснётся, как он ужаснулся в первый раз увидев эту квартиру. Пусть ужасается — ему видно не будет. Она там, в своей Америке, небось в особняке живёт из восемнадцати комнат, или сколько их там. Изумрудный газон, рыжая собака с волнистой шерстью, в бассейне лазурная вода… Хороший контраст с этой ободранной тесной квартирёнкой, которую никакой евроремонт не спасёт. Как об этом рассказать?
А рассказать надо. Чтобы вернувшись вспоминала, когда будет плескаться в своём голубом бассейне. Да, сестрёнка, я живу не в Америке, но стыдиться мне нечего: своим горбом кусок хлеба зарабатывал, посмотрела бы ты на мои руки — не сейчас, а тогда. Ты слиняла, когда тут ещё советская власть стояла, когда в магазинах были одинаковые цены: литр молока сорок шесть копеек, буханка чёрного — четырнадцать копеек, белый батон — двадцать две, хала по сорок копеек… И никому не мешал удушливый запах честного хозяйственного мыла. Зефир в шоколаде — рубль девяносто коробка! Клюква: коробку откроешь, а там белые шарики лежат, клюква в сахарной пудре. Ты разрешала мне слизывать слой пудры, она была похожа на тонкий снежный наст, а сама ела клюкву… Ты сейчас тоже не любишь сладкое? Пачка самых дорогих советских сигарет — шестьдесят копеек, синяя такая пачка «Космос». И за квартиру — не за эту нору, а за прежнюю, где мы с матерью жили, — смешные деньги платили: две комнаты, лоджия, все дела — двадцать восемь, что ли, рублей. Зряплаты, конечно, пустяковые были, но мать могла шикануть — не «Космос» курила, а «Кент» или «Мальборо», добывала где-то. Когда капитализм объявили, никто всерьёз не принял, это потом, когда началась чехарда с бабками — то республиканские рубли, то ещё хрень какая-то, пока не наступила твёрдая валюта, так и разъяснили. Валюта твёрдая, жёсткая, а цены гибкие: взлетели выше крыши. Марина бегала в поисках той самой буханки чёрного, чтобы сэкономить два-три цента — бегала пешком, транспорт подорожал. А Лерка порвала колготки, на новые денег нет, ревела белугой: «Я не пойду в школу» …Не колготки, так что-то ещё. Отменили школьную форму — и стало понятно, чьи родители бабки делают, а чьи нищеброды. Утром идти в школу — как на бал к английской королеве, чтобы видели, чей папаша сколько стоит; никому пощады не было, сестрёнка, хоть и дети.
