Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
Когда у тебя всего в избытке, готовь умеренность.
Когда ты доволен тем, кто ты такой, не сравниваешь себя с другими и не соревнуешься с ними, ты заслуживаешь всеобщее уважение.
Природа не торопится, но в ней все совершенно.
Нет ничего мягче и гибче воды, но ничто не может устоять перед ней.
Благородный человек знает, что правильно. Низкий — что будет легко продать.
Истина всегда противоречива.
И последнее, прямо над прилавком:
Путешествие длиной в тысячу миль начинается с одного шага.
Практически каждый день кто-то из посетителей спрашивает, что значат надписи иероглифами. Сань переводит на смеси немецкого, английского и языка жестов, и посетители смеются или задумчиво кивают. Скоро здесь снова появятся гости — ресторан не будет забит под завязку, но и не останется пустым. Они находят дорогу сюда, берлинцы. Мужчины, сидящие у окна с тарелкой супа и газетой. Подружки, болтающие и разглядывающие интерьер ресторана. Те, кто сидит, согнувшись над столом, и пишет в блокноте. Парочки, пришедшие попробовать экзотическую кухню и хихикающие при виде китайских палочек в пальцах друг друга. Сань обожает встречать гостей, в этом так много жизни.
Мимо окна проскальзывает тень — этот маленький плотный человечек хорошо знаком Саню. Он слышит бряканье дверной ручки, чувствует дуновение ветра, несущее с собой мягкую какофонию звуков: шум моторов, крики, стук подков, — которая затихает, когда дверь закрывается.
Пунь.
— Доброе утро, Пунь сяньшэн, — говорит Сань.
— Сегодня доброе утро, — отвечает Пунь. — А вчера в китайском клубе я думал: давненько уже я не видел нашего хорошего друга Вун Сун Саня. Зайду-ка я завтра в ресторан «Копенгаген» и узнаю, как у него дела. И вот я тут, так что как у тебя дела?
Пунь открывает одну ладонь в неприметном жесте, в другой руке он держит сверток в коричневой бумаге.
— Спасибо, что зашел, и спасибо, что спрашиваешь, — отвечает Сань. — Все мы живы-здоровы. И мой сын тоже.
Пунь низкорослый и плотно сбитый, словно борец. Халат чуть не лопается на широких плечах: под ним скрываются мощные мускулы и чуть обвислая кожа. Саню по-прежнему трудно определить возраст этого человека. Пунь носит маленькие круглые очки, сидящие на плоском, кажущимся бескостным носу. Зато у него высокий выпуклый лоб, нависающий над умными глазами с острым взглядом, который чуть смягчает улыбка на пухлых губах.
— Не хочешь чашечку чаю?
— Есть в жизни вещи, от которых никогда нельзя отказываться. Чай — одна из них. Я принес небольшой подарок на счастье тебе и твоей семье. Питайю.
Сань разглядывает толстый коричневый пакет на прилавке.
— Пунь сяньшэн, как тебе удается раздобыть питайю здесь?
— Скажем, мне дал ее один человек на улице. Понимаешь, Сань? Китай очень далеко, и все же он рядом, прямо за углом.
С этими словами Пунь усаживается за круглый стол, стоящий ближе всего к прилавку, на свое излюбленное место на стуле, обращенном к улице.
В Берлине есть небольшая диаспора китайцев, и Пунь знаком с ними всеми. Когда Сань с семьей переехал в Германию, его взяли на работу в китайский клуб официантом, поэтому он тоже знает кое-кого. К тому же некоторых китайцев Пунь приводил в ресторан. Кое-кто их них стал потом приходить и сам, но Сань становится робким и немногословным в присутствии своих соотечественников. Ту легкую неуверенность, которую он всегда чувствует в обществе Пуня, Сань приписывает тому, что этот человек превосходит его своими выдающимися способностями и достойным образом жизни, но сегодня ему в голову приходит мысль, что, возможно, виной всему язык. У Саня странное чувство, что ему приходится напрягаться, когда он говорит на родном языке. Как будто он стал ему чужим.
Сань мгновение разглядывает прозрачное красно-желтое пламя примуса, прежде чем ставит на него чайник.
— Я навечно в долгу перед тобой, — говорит он.
Пунь легонько шлепает ладонью по столу и громко смеется.
— Вечность — это, кстати, довольно долго.
Смех Пуня резко обрывается, будто он уже думает о чем-то другом. Саню Пунь кажется кем-то вроде фокусника, с такой легкостью тому удается раздобыть китайские акварели, лицензию на открытие ресторана или организовать уличное освещение. Или наколдовать свежую питайю. Это Пунь устроил Саня на работу в Китайском клубе, а позже помог достать все необходимые разрешения и документы, и Сань так никогда и не решится спросить, какие у того связи, — из страха перед всевозможными властями и официальными инстанциями, который останется у него на всю жизнь. Пунь состоятелен, его семья живет в большой квартире неподалеку от Потсдамерплац.
— Как ты это делаешь? — спрашивает Сань.
— Ты о питайе? Я притворяюсь, что я тот, кого они видят.
В ресторане внезапно темнеет, словно небо в одно мгновение заволокли тучи, и когда Сань поднимает взгляд, он видит за окном людской поток, похожий на стаю рыб и состоящий, кажется, из сотен мужчин в одинаковой рабочей одежде, окрашивающей свет в помещении в синеватый оттенок.
— Думаешь, эти люди думают о вечности, когда стоят на своем рабочем месте на фабрике? — спрашивает Пунь.
— Наверное, они стараются думать как можно меньше, только ждут не дождутся конца рабочего дня, когда смогут пойти домой, к семье.
— Это не делает тебя одним из них, Сань.
Сань сосредоточивается на приготовлении чая, на этапах ритуала, которым он владеет не хуже матери, то ли унаследовав ее способности, то ли запомнив, как она делала это… да, так много раз, что хватит на целую вечность. Его успокаивают повторение и копирование ее движений от манеры поворачивать чайник и вешать полотенце на свободное запястье до того, куда поставить мисочку для слитого чая.
— Твой сын. Как вы его назовете?
— Герберт.
— Герберт. Это немецкое имя.
— Мы в Германии.
— Но ты китаец, и что бы себе ни напридумывал, я тебе скажу одну вещь. Я еще никогда не встречал человека, который был бы больше китайцем, чем ты.
Сань удивленно вскидывает глаза на Пуня, но при виде бесстрастной маски его лица отводит взгляд и смотрит в окно. В минуты затишья Сань часто стоит так с чашкой чая, с игаретой или положив обе ладони на прилавок. Он смотрит на мир за окном. Что-то подсказывает ему, что он должен ценить такие мгновения.
— В честь какого немца вы его собираетесь назвать?
— Никакого, — отвечает Сань, и это правда. — Это имя было в газете.
— Мальчик, который получит случайное имя из случайной иностранной газеты, которую вы даже не можете прочитать. Может, это имя мошенника? убийцы? Предателя? Вы выбрали малышу тяжелую одинокую судьбу.
— Может, статья о Герберте Вун Суне вовсе еще не написана.
— Ты хочешь сказать, статья о Сане Вун Суне.
Сань чувствует влажное тепло пара носом и кожей лба. Горьковатый успокаивающий аромат чая.
— Я сказал то, что хотел сказать, — говорит он, не поднимая взгляда. — Я вечно буду тебе благодарен.
Сань подает чай, держа его обеими руками, и кланяется. Пунь не сразу принимает чай. Сань рассматривает его блестящий выпуклый лоб, когда тот склоняется над пиалой и делает глоток. Пунь откидывает голову с закрытыми глазами, выпивает чай, причмокивает, открывает глаза и читает на бумажном фонарике:
— «Только самые умные и самые глупые люди не меняются». Спасибо за чай.
— Тебе спасибо.
— Но сможешь ли ты быть счастлив вот так?
Есть что-то знакомое, почти родное в неодобрительном выражении лица Пуня. Сань немного успокаивается, окидывая взглядом ресторан и думая об Ингеборг и детях. Внезапно его переполняет желание нарисовать их всех, хотя он не нарисовал и листочка с тех пор, как сидел среди публики в Тиволи. И в то же время в его душе отзывается нечто другое, словно далекая и длинная нота на границе слуха, и Саню вдруг кажется, что этот человек знает о нем больше, чем знает он сам.
— Но как мало значит то, что ты чувствуешь, по отношению ко всему бытию? — спрашивает Сань.
