Рассказчица - Пиколт Джоди Линн
Если, конечно, переживу этот момент и ему подобные.
Тварь сунула руку в солому на нарах под моими и вынула оттуда что-то похожее на завернутый в бумагу небольшой камень. Она поднесла его к губам, лизнула и спросила:
– Кто здесь спит?
Пять девушек, которые каким-то чудом умещались в этом тесном углу, выступили вперед, крепко держась за руки.
– Кто украл шоколад? – потребовала ответа Тварь.
Девушки выглядели совершенно сбитыми с толку. Очень возможно, что какая-то более смекалистая обитательница барака в последний момент запихнула свою заначку, добытую контрабандным путем, в солому на чужих нарах, чтобы отвести от себя заслуженную кару. Как бы там ни было, но девушки стояли молча, уперев взгляды в грязный пол.
Blockälteste схватила одну из них за волосы. Тем, кто работал в «Канаде», позволяли их отращивать. Мои теперь были уже длиной примерно в дюйм. Это была только одна из многих привилегий, которые давало назначение на работу в сортировочный барак, и она вызывала зависть у других заключенных. Надзиратели называли нас жирными свиньями, потому что мы выглядели более здоровыми, чем большинство узниц, так как могли воровать еду, которую находили в чемоданах.
– Это твое? – заорала Тварь.
Девушка замотала головой:
– Нет… Я не…
– Может быть, это подстегнет вашу память, – сказала старшая по бараку и с размаху ударила своей палкой по лицам сразу всех пятерых, выбивая им зубы, ломая носы и сбивая с ног.
Тварь растолкала их пинками, чтобы еще порыться в соломе на нарах. Сердце у меня стучало, как пулемет; на висках выступил пот. Я увидела, что ее рука сомкнулась на фотографиях, которые я перевязала вытащенной из подола платья ниткой.
Тварь развязала бантик, и тут вперед вышла Дарья:
– Они мои.
У меня отвисла челюсть. Я понимала: она платит мне за спасение жизни. Не успела я рта раскрыть, как вперед шагнула другая женщина – та, что прибыла к нам всего три дня назад и без конца лила слезы по своему сыну и матери. Я до сих пор не знала, как ее зовут.
– Она врет, – заявила женщина. – Они мои.
– Они обе врут. – Я посмотрела на «плакальщицу», удивляясь, что ею движет? Она пытается спасти меня? Или ищет смерти? – Она не работает в «Канаде». А эта, – я кивнула на Дарью, – не знает немецкого.
Только что я стояла и храбрилась, и вот уже меня вытаскивают из барака. На улице лупил дождь, и ветер бушевал, как злой дракон. Один из моих деревянных башмаков увяз в грязи; я едва успела подобрать его. Без обуви здесь не выжить. Точка.
Посреди двора, под дождем, который, не скупясь, поливал его шерстяную форму, стоял эсэсовский офицер, прозванный мною герром Тремором. Рука у него не тряслась, когда он поднял кнут и хлестнул им по спине девушку из моего барака, которая спрятала у себя радио. Бедняжка упала в лужу вниз лицом. После каждого удара эсэсовец орал на нее, чтобы она вставала, и снова бил.
Я буду следующей.
Меня пробрала дрожь. Зубы стучали, из носа текло. Я думала, кого он прикончит сегодня: девушку, стянувшую в «Канаде» радио? Или меня?
Странно размышлять о смерти. Раньше мы с отцом в шутку обсуждали его кончину. Теперь я думала о том, как завершится моя собственная жизнь.
Пожалуйста, пусть я умру быстро.
Если меня ждет пуля, цельтесь в сердце, не в голову.
Хорошо, если мне не будет больно.
Лучше бы умереть от внезапного удара, чем от инфекции. Я бы даже не отказалась от газа. Может, это как уснуть и не проснуться.
Не знаю, в какой момент я начала считать массовое уничтожение людей в этом лагере гуманным – как думали немцы, полагаю, – но если альтернативой было постепенное превращение в труп, так же как мой ум неуклонно деградировал из-за голода, что ж, тогда, может быть, лучше покончить со всем этим одним махом.
Охранник подвел меня к герру Тремору, и тот поднял взгляд. Дождь хлестал его по лицу, глаза, я заметила, были остекленелые – блеклые и серебристые, как зеркало.
– Я еще не закончил, – сказал он по-немецки.
– Нам подождать, Schutzhaftlagerführer? – спросил охранник.
– Я не собираюсь торчать весь день под этим сраным дождем из-за того, что какое-то животное не способно соблюдать правила, – прорычал он.
Я вскинула подбородок и очень четко произнесла по-немецки:
– Ich bin kein Tier [55].
Герр Тремор прищурился и посмотрел мне в глаза. Я тут же опустила взгляд.
Он поднял правую руку, в которой держал кнут, и хлестнул им меня по щеке, голова моя резко дернулась вбок.
– Da irrst du dich [56].
Я упала в грязь на колени, прижав руку к щеке. Кончик хлыста оставил засечку под глазом. Кровь, смешиваясь с каплями дождя, струйкой побежала к подбородку. Лежавшая на земле девушка глянула на меня. Роба на ней была вспорота кнутом, кожа на спине содрана и болталась клочьями, напоминая лепестки роз.
За спиной я слышала разговор охранников, которые привели меня сюда и объясняли кому-то еще, в чем состоит мой проступок. Оказалось, офицеру. Тот прошел мимо меня и сказал:
– Schutzhaftlagerführer, вы тут заняты. С вашего разрешения, может быть, я могу вам помочь?
Я видела только его спину в форме и руки в перчатках, сложенные за спиной. Сапоги у него сияли, я уставилась на них, удивляясь, как ему удалось пройти по этой грязи и не запачкаться.
Ну можно ли думать о таких глупостях за минуту до смерти!
Герр Тремор пожал плечами и снова повернулся к своей жертве, лежавшей на земле.
Другой офицер отошел от него. Меня подняли на ноги и потащили по лагерю мимо «Канады» к административному зданию, куда и вошел эсэсовец в блестящих сапогах. Он отдал приказание охранникам, и меня отвели вниз по лестнице в какую-то камеру. Дверь за мной закрыли, и я услышала скрежет тяжелой железной задвижки.
Света тут не было. Стены и пол каменные – похоже на старый винный погреб. Все слегка влажное, поросло мхом и оттого скользкое. Я села спиной к стене, иногда прижималась распухшей щекой к холодным камням. В какой-то момент я задремала, а проснулась оттого, что почувствовала, как по ноге под мое рабочее платье забирается мышь. Пришлось встать.
Несколько часов я провела в камере. Кровь из пореза течь перестала. Я подумала, не забыл ли офицер обо мне или просто отложил наказание и ждет, пока закончится дождь, чтобы герр Тремор мог вволю покуражиться надо мной. Щека у меня к этому моменту сильно распухла, глаз заплыл. Услышав, как открывается дверь, я взглянула в ту сторону и сморщилась от упавшего в темную конуру луча света.
Меня отвели в кабинет с табличкой на двери: «HAUPTSCHARFÜHRER F. HARTMANN». Там был большой деревянный стол, много шкафов с папками и резное кресло, в каких обычно сидят адвокаты. В этом сидел офицер, отвечавший за «Канаду».
А перед ним на столе поверх зеленого сукна и разных бумаг и папок лежали все мои фотографии, повернутые лицевой стороной вниз, чтобы был виден написанный на оборотах текст.
Я знала, на что способен герр Тремор, каждый день видела это на поверках. В каком-то смысле герр Диббук был страшнее, потому что я не знала, чего от него ждать.
Он отвечал за «Канаду», а я воровала у него, и доказательства этого лежали между нами.
– Оставьте нас, – сказал он приведшему меня охраннику.
За спиной у офицера было окно. Я следила, как струи дождя текут по стеклу, и наслаждалась тем простым фактом, что я внутри, в тепле. По радио тихо играла классическая музыка. Если бы не угроза того, что меня скоро изобьют до смерти, я бы считала это первым нормальным моментом со дня прибытия в лагерь.
– Значит, ты говоришь по-немецки, – обратился ко мне герр Диббук на своем родном языке.
Я кивнула:
– Ja, Herr Hauptscharführer.
– И писать, очевидно, тоже умеешь.
Я бросила взгляд на фотографии и ответила:
– Я училась в школе.
Офицер протянул мне блокнот и ручку.
