Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
Откуда-то из глубин детского воспоминания Сань смотрит, как его противник кладет карты на круглый игорный стол в Копенгагене. Тень ладони Саня скользит по зеркальной полировке столешницы, когда он словно отмахивается от своих карт. Мгновение он не в силах прочитать значение дюжины картинок, лежащих перед ним: они кажутся чистой бессмыслицей. Сань переводит взгляд на пепельницу рядом. Дымок вьется серой вуалью над едва прикуренной сигаретой, торчащей из горы окурков. Только волнение вокруг подсказывает ему, что случилось что-то важное. Его хлопают по плечу. Он не шевелится, и тогда кто-то подталкивает к нему деньги. Горка купюр перед ним распадается, превращаясь в пологий холм. Он снова вспоминает историю о Фа, черной жемчужине и тысяче горных вершин.
Первое, о чем думает Сань, когда понимает, что выиграл, — это Ингеборг. Он переводит взгляд с кучи монет и купюр на занавешенное окно в конце помещения и обратно. Сань знает, что никогда не сможет сказать ей, как хочет ребенка. Он чувствует себя бессильным перед потоком ее речи, но был бы рад, если б она упомянула их возможного сына, — вот только она не делает этого. Теперь он смотрит на деньги со слабой надеждой: быть может, они смогут как-то помочь.
Сань вздрагивает от грохота опрокинутого стула, но это не его стул. Он все еще сидит за столом, и над ним нависает мужчина, который мгновение назад проигрался в пух и прах. Мужчина угрожающе заносит руку над Санем. Его глаза покраснели, лицо странно искажено, он громко кричит. Сань прищуривается. Он улавливает значение некоторых слов. Косоглазый, вор и желтый дьявол. Как обычно, когда пахнет насилием, Сань ощущает пустоту. Неприятно и недостойно, что проигравший вышел из себя. Его агрессивное поведение лишает Саня сил, словно это он сам меняется, теряя человеческий облик. Толстый состоятельный мужчина, который тоже крупно проигрался за тем же столом, успокаивающе кладет ладонь на плечо разозленного человека, но тот сбрасывает руку. Грозит Саню трясущимся пальцем и, пошатываясь и выкрикивая ругательства, идет к выходу с пиджаком в другой руке. За ним с грохотом захлопывается дверь. Сань поднимается, будто хочет догнать мужчину. Состоятельный человек с густыми усами на мясистом лице останавливает его. Откашливается и говорит, взмахивая рукой, будто извиняясь:
— Я знаю этот город и его жителей. Скорее всего, этот человек поджидает вас за ближайшим углом. Вы выиграли слишком много, чтобы одному идти по Копенгагену. Лучше подождите немного в «Маленькой аптеке». Давайте я составлю вам компанию, выпьем по стаканчику. Я плачу за первый, вы — за второй.
Гильотина для сигар, которую мужчина достает из кармана в трактире, сделана из серебра. Он привычно откусывает ею кончики двух толстых сигар, прикуривает сначала для Саня, потом для себя. Его пальто и черный цилиндр лежат на табурете между ними.
— В этом городе тысячи людей играют в азартные игры, но есть всего несколько причин, ради которых стоит играть, — говорит мужчина. — Я редкая птица. Я играю, исключительно чтобы проиграть. Это правда, поверьте. Почему тогда я просто не выброшу деньги в воду на Лангелиние или не подарю их кому-то? Потому что это не излечит мою хандру. Когда играю и проигрываю, я будто совершаю путешествие. Я чувствую себя… богаче.
Мужчина сидит, расставив ноги и положив ладони на колени, и долго и витиевато рассказывает о своих предприятиях и деньгах. Потом поднимает первую стопку шнапса и опрокидывает ее, глядя в потолок.
— Но вы ведь уже совершили путешествие, и гораздо более далекое, чем многие в этом городе, — говорит мужчина. — Почему вы играете?
Сань надеется, что понял собеседника правильно, и отвечает:
— Ради любви.
Мужчина смотрит на него, раскрыв рот, а потом громко смеется.
— Тогда вы первый такой во всем королевстве!
После второй стопки мужчина начинает собираться. Он надевает пальто и цилиндр.
— Если хотите, я провожу вас до дома.
Сань ожидал этого предложения и подавляет порыв отклонить его. Как и порыв обратиться за помощью к окружающим. Он соглашается, хотя знает, что произойдет потом.
Когда Сань выходит на улицу, он ощущает вес денег в карманах. И понимает, насколько богат. Но его охватывает другое чувство, глубже и темнее. Он поднимает взгляд к темному небу над черными домами с этим новым растущим чувством, которому пока не в силах подобрать название. Пока они шагают по улице, он пытается представить, как это случится, но мысли постоянно кружат вокруг денег. Он думает о том, что они могли бы купить на них из еды и напитков. Какие платья и украшения он мог бы подарить Ингеборг. В какую квартиру, больше и светлее, они могли бы переехать. Пульс учащается, когда посреди всего этого вспыхивает во всем неотразимом блеске его единственная мечта.
Ресторан.
«У Вун Суна».
Он представляет свою большую безымянную семью, когда двое мужчин выступают из тени, словно Сань сам послал за ними. Он ведь знал, что так будет. «Давайте уже поскорей допьем», — думал он в дешевой распивочной. Когда они поднялись, чтобы уйти, ему было стыдно за этого толстого состоятельного человека. Теперь толстяк выказывает удивительную ловкость. Сань чувствует боль в плечах, когда ему заламывают руки за спину. Все происходит слаженно и в тишине, будто это работа, которую троица выполняет не первый раз. Сань чувствует себя частью команды и не сопротивляется, когда ему выворачивают карманы. От мужчин разит смесью спиртного, машинного масла и пота. В животе вспыхивает огненный шар, и Сань сгибается пополам. Удар лишает его воздуха. Они отпускают его и спешат прочь по улице. Сань знает, что лучше остаться стоять на коленях, но все равно стремительно поднимается на ноги. Он выпрямляется, чтобы набрать в грудь воздуха для крика. И окликает их, будто они что-то забыли. Трое мужчин неуверенно замедляют шаги, наконец поворачиваются и возвращаются, словно решив, что нельзя оставлять кричащего китайца одного на улице в Копенгагене.
На сей раз все происходит более спонтанно, без подготовки и не в такт. Они переговариваются, кричат и хохочут, пока бьют и пинают его. Сань напрягает слух, но все равно не понимает ни слова. Даже их смех доносится словно издалека, и Сань начинает опасаться, не лопнула ли у него одна из барабанных перепонок. Он колотят и пинают его до тех пор, пока он больше не может подняться на ноги.
Сань окликнул троицу, надеясь так или иначе избавиться от стыда за них, но у него ничего не получилось. Он стоит на четвереньках и тихо стонет, с лица на мостовую капает кровь. «Будто я рожаю», — думает он и чувствует удар по черепу — то ли сапогом, то ли коленом. Он видит блеск лезвия в воздухе, видит отца с расставленными ногами и согнутыми руками: тот собирается вспороть брюхо свинье. Его дергают за шею, и он слышит странный звук, будто что-то перепиливают, а потом врезается скулой в булыжники мостовой. Тогда он понимает, что у него отрезали косичку.
Сань задыхается, все вокруг чернеет.
Ему кажется, будто он висит на вертикальной стене, цепляясь за нее только кончиками пальцев, — он борется изо всех сил, чтобы вернуть контроль над телом. Постепенно он привыкает к постоянной боли, похожей на пульсирующий цветной поток красных и желтых оттенков. Пытается открыть глаза. Пространство вокруг опрокидывается, он лежит на земле. Не хочется двигаться. В какой-то момент он мог бы поклясться, что его сердце колотится где-то под брусчаткой.
Сань не знает, сколько времени проходит, прежде чем ему удается присесть на корточки. Прежде чем он медленно встает и идет домой.
65
Вечная битва против врага, армия которого в сто раз больше, чем количество жителей в этом городе, которого сложно поймать и который обычно нападает среди ночи.
Клоны.
Все четыре ножки кровати стоят в консервных банках, полных керосина. Ингеборг заткнула все щели и отверстия в полу и стенах вымоченными в керосине тряпками. Она даже вымазала потолок над кроватью этой вонючей жидкостью. Сань принес сноп соломы для матраса, а Ингеборг выстирала постельное белье во дворе. Теперь кровать высится у стены белым нетронутым сугробом.
