Возвращение - Катишонок Елена
Второй альбом, в кожаной обложке с полысевшими вытертыми углами и тусклой позолотой обреза, лежал в самом низу. Многие страницы пустовали. Судя по неровным клочкам, некоторые карточки приклеивали для надёжности, а потом выдирали, оставив пустые места. На первой странице красовалась церковь: одинокая, с высоким острым шпилем и строгим крестом. Ни подписи, ни года; церковь и церковь.
— Кирха, — поправила бабушка, — кирха, где Мику крестили.
Незнакомое хриплое слово Ника пропустила, потому что всплыл таинственный Мика, подтвердивший себя на следующей странице светлоглазым малышом, воткнутым в пышное белое платьице. Малыша держала на коленях женщина со вздёрнутым носом, тоже светлоглазая и светловолосая. Та же курносая женщина запечатлена на свадебной фотокарточке — длинное белое платье, фата до пола, букет в руке. Рядом и жених — чёрный костюм с бутоньеркой, гладко выбритое лицо под волосами, разделёнными прямым пробором. Старомодные дядька и тётка интереса не вызывали, зато в карточку с ребёнком всматривалась долго. Такие же пухлые ножки маленький Алик просовывал сквозь прутья детской кроватки. Впоследствии Ника узнае́ т этот обнимающий жест у Мадонны на музейных полотнах, открытках, узнае́ т оберегающие руки, словно они могут защитить и спасти дитя.
— Кирха, — повторила бабушка, словно откашлялась, — свекровь моя чухонка была.
Вон та остроконечная церковь — кирха; а чухонка кто, неряха? Мама ругала: где ты так зачухалась, опять за сараями? Когда играли в прятки, то первым делом за сараями прятались: там узкий проход и почти вплотную проходит забор, однако можно вляпаться в кучу. Когда братишка приходил с чердака, где они торчали с Вовкой, зачуханным, она снимала паутину с его пальтишка, а он дрожал от страха: боялся пауков.
Чухонка оказалась самой настоящей финкой, которая носила марсианское имя Улла, а в альбом попала по уважительной причине, поскольку была матерью деда, Доната Подгурского, и Мики. Вернее, сначала — Мики, Донат родился спустя два года.
— Свекруха моя покойная. Твоя прабабка, — добавила бабушка.
Старомодный дядька рядом со «свекрухой» был не кто иной, как Матвей Подгурский, Никин прадед.
— Финляндия же за границей? И прадедушка чухонец?
То, что для бабушки было кристально ясно, Нике только приоткрывалось, порождая путаницу в голове. Сначала Финляндия никакой заграницей не считалась, а потом вдруг стала, вот и пойми. Финны жили в России, как и вся Финляндия, но в учебнике истории про это ничего не говорилось — там изнурённые рабы строили в Египте пирамиды под палящим солнцем, им было не до Финляндии. Старинная фотография позволяла рассмотреть витиеватую вышивку на платье чухонки, с от воротника донизу.
— …первым делом утром ставит кофейник на плиту и знай дует кофий весь день, как у них заведено. Мельница своя была… Насыплет зёрна, сядет и давай ручку крутить. Кофейный дух идёт по всей квартире; и не захочешь, а выпьешь чашечку.
— Your breakfast, madam.
Подносик, синий форменный рукав; в чашку льётся горячая струя. Так выглядит улыбка судьбы: финка наливает кофе правнучке своей неизвестной и давно покойной соотечественницы.
Стюардесса с готовностью ответила на улыбку, не зная, что Ника улыбнулась девочке, которая разглядывала старинные фотокарточки. Девочка задавала бездумные вопросы.
Почему так звали — Мика?
Где они жили, в Финляндии?
Дедушку тоже крестили в кирхе?
Выборг — это где?
Бабуль, а почему нет фотографии с твоей свадьбы?
…Не так скоро, золотко, я за тобой не поспеваю. Мику назвали в честь свекровкиного отца, чухонское имя. Дом они купили на Малой Портовой, её в советское время как-то иначе назвали… вертится на языке… Неподалёку медицинское училище. Дом знатный; они жили в бельэтаже.
Загадочные слова, выслушанные вполуха, по дороге домой начинали жить отдельной жизнью. Жили в бельэтаже, потому что часто стирали бельё — целый этаж натянутых верёвок звенящий таз и связка прищепок на шее курносой блондинки. Наверное, двор был маленький или тёмный. А бабушка, что чухонка зажиточная…
Наступал следующий раз, и накапливались новые вопросы, прежние отступали, забывались, и бабушка перебирала знакомые имена незнакомцев из альбома, нет-нет да и вставляя новые.
Красивая карточка, смотри! Вячеслав прислал из Варшавы, он мануфактурой торговал. Нет, на карточке не Варшава — Париж, там должно быть мелкими буквами напечатано, прочитай, а то я без очков не вижу.
Деда? Нет, его в кирхе не… не крестили. Ты погоди: давай, я тебе гренки поджарю, как ты любишь, а то в школьной столовке вас бог знает чем кормят… За дом просили дорого. Царские деньги дорогие были, не то что нынешние. Ты кушай, я чайку заварю. Я со слов свекровки знаю, это было до того как мы с Донатом поженились. Отец её приехал из Выборга и настоял, чтобы купить. Может, сам и купил? Он лесом торговал, у него своя лесопилка была, хозяйство богатое.
Что карточки нету, так мы с дедом твоим и не венчались, не хотел он в церковь идти. Расписались в ратуше, это вроде теперешнего загса. Сниматься на карточку я сама не хотела — одета была не по-свадебному, в простое платье да жакетку, к тому же ноги промочила, как сейчас помню.
Вот те на! Чухонка вон в каком роскошном платье — небось они на машине с шарами и куклой приехали, не шлёпали пешком под дождём.
Упоительно пахли гренки, на кухне было тепло. Бабушка смеялась и качала головой.
Ну, ты выдумщица! Машина, шары… В то время карету с лошадьми нанимали, а зимой сани. Свадебный поезд нарядно украшали, чтобы люди видели!
— Какой поезд — ты же говорила, сани?!
И снова бабушка смеётся, а гренок ловко соскальзывает со сковородки на тарелку, как сани с горки.
Ты меня уморишь, золотко… Кушай, кушай…
У бабушки можно было засесть с ногами на диван и читать, отмахиваясь от напоминания об уроках, и разговаривать. Эти разговоры начинались с неповоротливых альбомов, усыпальниц кем-то запечатлённой прежней жизни, и сворачивали на малозначительные, но любопытные подробности, уводя от человека с игрушечным именем Мика, тем более что пропала большая фотография с рядами крохотных лиц под одинаковыми фуражками. Пропала, а потом нашлась: оказывается, выскользнула из альбома и лежала на дне шкафа обратной стороной, притворившись обыкновенной картонкой, — но бабушке нездоровилось, и смеялась она реже.
…вот она; спасибо, золотко. Я вздремну немножко, ты сама посмотри. Хотя ты сколько раз уж видела… Полное имя? Не знаю; Мика и Мика, в честь его финского деда, тот ему наследство отписал. Да какое там наследство, Мика и не дожил… Я не говорила? Принеси-ка мне стакан и таблетки, на столе в кухне лежат. Мика на войне сгинул. Да, за родину. Как и твой дед. Убили.
…спасибо, золотко; скоро помогут, не сразу. Горькие, конечно; только горькое лекарство на пользу, сладкое никуда не годится.
Вот и Доната моего убили, бумагу прислали из военкомата. А где похоронили, не написано. Письма вот остались. Не надо мне очки, я на память знаю.
Таблетки ли так действовали или сама болезнь, но голос начинал прерываться паузами, затихал и смолкал. Ника подхватывала: «…Мы, красноармейцы, выполняем великую освободительную миссию — очистить все города и веси, временно захваченные врагом. Очищая от озверелых фашистов Украину и Донбасс, мы видим следы их неслыханного зверства. Всюду, где они хозяйничали, оставался кровавый след. Вот тебе дикие звери в облике человека! С каждым городом, селом, населённым пунктом, отнятым у немцев, возвращается жизнь сотням тысячам украинцев, проживавших на родной земле тысячелетиями. Украина, где даже воздух пел гимн радости, временно одета в траур, а великий украинский народ, народ труда, составляющий единое целое с народом Советского Союза, с помощью своей освободительницы Красной армии, прилагает все усилия, чтобы в самое ближайшее время раз и навсегда уничтожить и изгнать из своей священной земли всю фашистскую нечисть и затем снова зажить счастливой и радостной жизнью в семье народов СССР».
