Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
У крыльца курили и хорохорились обритые пацаны, курили и перешучивались пузатые дядьки в коротких зеленых курточках с погонами, молча смотрела в пустоту чья-то зареванная мать; приехали семьей провожать мужика с испитой харей — зашуганные белобрысые дети, хмурая баба в теле, все молчали.
Татьяна двинула через них всех напролом, по проторенной. Дежурному строго сказала, что в канцелярию, в канцелярии — что уже подавала заявление, когда три недели с Сашкиной пропажи прошло, и что у заместителя военкома уже была, поэтому ей теперь к самому военкому уже нужно. Там ей сразу отрезали, что к военкому ей не попасть, но зам примет заново, ладно уж, раз пришла.
Пошла по памяти по коридорам бежевого цвета — чуть с розовым, как будто каплю крови капнули в краску; поднялась на этаж, села в очередь, стала смотреть плакаты и портреты. Путин молодой там хмурился в военно-морской кепке с ушами, беззвучно кричал «Ура!» строй морпехов, тянули мысок на кремлевском параде гвардейцы. В углу притулился дистрофичный манекен в противогазе и в форме такой, как у Сашки была, когда прощались — мешком; а камуфляж дурацкий, ничего-то он и не закамуфлирует. Видимо, поставили для красоты.
Перед Татьяной грядкой сидели тетки, и все чем-то на нее похожие. Кряжистые, красномордые с огородов. Пахло луком, женским потом. У одной в ногах был пакет, из которого коньяк выглядывал, у другой — коробка конфет. Татьяна пришла с пустыми руками. Она тут никого подкупать не собиралась. Ей все было и так положено.
Вызвали.
Кабинет был шпоном оклеен, за спиной у зама — Путин в костюме и на фоне флага, заматеревший — лет уж пятнадцать как с моряцкой кепки прошло; столы как школьные парты, за одной — сам заместитель военкома, желтый, жилистый, усатый, за другой — еще какой-то военный, гладко выбритый и помладше, покруглее, порозовей: у зама тоже свой зам есть. Перед усатым стол был свободный; гладкий сидел перед компьютером с черным экраном, с обратной стороны чем-то похожим на надгробие.
— Когда заявление подавали? — спросил усатый.
Все он, конечно, за десять дней забыл — и Татьяну, и за кого она просила. А вот она его хорошо помнила.
— Месяц прошел, — сказала она. — Больше.
— Лазаренко? — повторил гладкий, стуча по черным клавишам.
— Лазаренко Александр Витальевич. По телефону просто не говорят ничего.
— Дак нету пока информации, товарищ подполковник, — не Татьяне, а начальнику своему объяснил гладкий. — Ну вот последнее, что есть — двадцать девятого мая две тыщи двадцать пятого года отправился на выполнение бэ зэ в районе населенного пункта Часов Яр, в составе мотострелковых подразделений второй армии, а именно...
— Это я все знаю. Но что с ним случилось? Случилось-то что?
— Ну вот я вам читаю, что у меня написано.
— И в части ведь не говорят, понимаете?
— Ну нечего им сказать если. Что вы хотите, чтобы они вам сказали?
— Что живой.
— Ну тут... — развел руками подполковник.
— Или, если случилось что, пусть тоже скажут! Просто вот так вот — не знать, это тяжело, понимаете?
— Понимаем-понимаем.
Зам зама встал, потянулся, стал шарить по ящику, нашел там пластмассовую красную зажигалку, чиркнул колесиком, кремнем запахло.
— Перекур, Пал Семеныч?
— Ага, минута, — мигнул ему начальник.
— Что это за отношение? — возмутилась Татьяна. — Я вам сына своего доверила!
— Послушайте... Татьяна... Николаевна... — он сверился с бумажкой. — Это же война, что вы как маленькая? Мы его что, не ищем? Ищем. Найдем — сообщим. Вон у нас некоторые по полгода ждут, и ничего, терпят. А кто и больше!
Он тоже стал подыматься, давая Татьяне понять, что разговор кончен, а та упрямо сидела, ей нельзя было на этом уходить. Теряя уверенность в своей силе, она засуетилась:
— Ну тогда может хоть справочку дайте, может?
— Какую вам справочку?
— Что пропал без вести. Мне вот в фонде сказали, что без справки ничего не могут сделать.
— Так он пока что не пропал без вести, — уже достав сигаретную пачку из кармана и в нетерпении нюхая табак, ответил подполковник. — В каком это фонде?
— Чтобы страховые получить.
— А... Ну да. Страховые, — он невесело улыбнулся, будто бы сразу разочаровавшись в Татьяне. — Ясненько. А что вам, к спеху?
— Да ведь дело в том, у нас ипотека оформлена, — тут уж совсем затараторила Татьяна. — Саша, Александр, нам должен был каждый месяц денежку посылать, с получки. — А теперь второй месяц пошел. А у нас все посчитано, понимаете? Платить надо, банк же требует... Была бы справочка, мы бы хотя бы страховые получили, закрыли бы. Как нам полгода-то ждать?
— Понабирают ипотек и канючат, — недовольно покачал головой гладкий. — Денюшка да денюшка... Он там долг выполняет, между прочим! Перед страной.
— Я понимаю, что долг, я разве говорю... Мы гордимся!
— Ну дак. А мы вам ничего не можем пока что дать, — развел руками подполковник. — Справку. Потому что он у вас не без вести пропавший, а безвестно отсутствующий.
— Так это разве не то же самое? — вскрикнула Татьяна, решив, что над ней издеваются.
— Разные вещи! — тоже повысил голос гладкий. — Есть процедура. Пропал-то он пропал, но справку можно дать, только если его не нашли. А пока ищут, не можем дать. Ищут пока, ясно вам? Они там еще ищут, а вы тут уже все, крест на сыне ставить!
— Я не ставлю! Я не ставила и не ставлю!
— Ну вот и все тогда. Вот и ладушки, — примирительно сказал усатый.
— А как быть-то? — растерянно и просительно выговорила Татьяна.
— Ну... — подполковник уже стоял у двери, уже открыл, уже приглашал рукой в провал Татьяну. — Если нас ждать не хотите, через суд можете. Но это тоже не быстро.
— Сына отправила, понимаете? — совсем сдалась она.
— Дак ясное дело, что сына, — усатый опустил углы губ книзу. — У нас ведь тут все чьи-то сыновья!
Курили опять каждая свое, ароматное, смотрели на далекие кресты за рекой, прозрачное небо нигде не кончалось, по проспекту за домами урчали машины, а воздух был той приятной температуры, при которой можно было забыть о дурацком, вечно то мерзнущем, то потеющем теле и думать, что ты есть просто безоболочковая душа. Такого времени в Вологде хватало за год от силы — на месяц, и очень жалко было просиживать его в подвале.
Крис не умела долго обижаться. На следующий же день память у нее обнулилась, и она уже снова выдавала Ульяне свой суточный отчет.
— На дачу, короче, зовет, — рассказывала она. — На выхи. С родиками, типа, знакомиться.
— Ого. Реально?
— Прикинь.
— Ну че, прогресс! У Тельцов, кстати, прогноз хороший на романтику на этот месяц, я для тебя посмотрела.
— Сплюнь-ка.
Ульяна послушно сказала «тьфу-тьфу-тьфу», улыбнулась Кристинке и провела рукой по ее вороным волосам. У нее тоже никогда не получалось долго злиться на Крис.
— А ничего, что он недогадливый?
— В смысле?
— Ну что это... Говорит, скажи, если надо что-нибудь будет...
— Слуш... Хоть интересуется. Есть материал, работать можно.
— Ну дай бог, че.
— Воистину!
Кристина засмеялась и перекрестилась в шутку на крестовое соцветие Успенской церкви за рекой.
Кристине было двадцать пять, Ульяне — тридцать. На пять лет больше всяких, нестыковок с мужчинами, то по одному, то по другому поводу несложившихся паззлов: незаслуженных обид, невыполненных обещаний, непрощенных обманов, неоправдавшихся надежд. На пять лет сложней поверить в то, что именно на этот раз получится, и что случайный человек окажется неслучайным, и что кончится уже затянувшаяся дурацкая стадия куколки, и что настанет уже наконец-то долгожданная стадия бабочки. Но Кристинкина щенячья радость, ее детская готовность, обнулив списком все предыдущие разочарования, опять поверить в то, что на сей-то уж раз все точно будет взаправду, перекинулась и к Ульяне, и ей стало за подругу тепло и волнительно. Не было зависти. Было такое пожелание: пусть хоть у кого-нибудь из них двоих выйдет по-человечески.
