Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль
— В какой части? — спросил генерал.
— «Железная дивизия», Пятый батальон, пулеметная рота.
— Продолжайте, — сказал генерал.
Незнакомец склонился над старой картой и показал пальцем.
— Вот здесь во время крупной зимней операции наш батальон был разбит, и мы, те, кому удалось спастись, рассеялись ночью в разных направлениях. Со мной был раненый товарищ, и к рассвету он умер на околице брошенного села, куда я его доволок. Я похоронил его как смог за маленькой церковью и ушел. Так получилось. Никто не знает, где он похоронен, поэтому я и пришел к вам, чтобы вы, когда будете проезжать через те места, нашли бы и его и привезли сюда, как и всех остальных.
— Его имя наверняка должно быть в списках пропавших без вести, — сказал генерал. — Списки очень точные, но, разумеется, вы правильно сделали, что пришли, поскольку найти пропавших без вести почти невозможно, разве что случайно.
— Я сделал набросок, как сумел, — сообщил незнакомец и достал листок бумаги, на котором было изображено нечто напоминающее церковь, от нее отходили две стрелки, указывавшие на пометку с красной надписью «Могила». — Тут рядом источник, — продолжал он, — а дальше, справа, два кипариса, вот тут. — И он сделал еще одну пометку рядом с церковью.
— Хорошо, — сказал генерал. — Благодарю вас.
— Это я должен вас благодарить, — ответил посетитель. — За моего лучшего друга. — Он хотел еще что-то добавить, может быть, вспомнил какие-то подробности или хотел рассказать какой-то малозначительный эпизод, но строгий, официальный тон генерала остановил его, и он прервал фразу на полуслове.
Незнакомец ушел, и генерал даже не узнал, кто он, чем занимается и как его зовут. Но все только начиналось. Каждый вечер, когда он возвращался домой, в гостиной его дожидалось множество незнакомцев. Это были самые разные люди: вдовы, старики родители, ветераны, — все они сидели с одним и тем же робким выражением на лице. Потом стали приезжать и из других городов и регионов страны, они еще больше волновались, сидя в гостиной, и с трудом могли объяснить, что им нужно, поскольку их сведения о погибших в Албании родственниках были еще более туманными и приблизительными.
Генерал все тщательно записывал и всем повторял одно и то же:
— Не беспокойтесь, списки, составленные военным министерством, очень точны. Тем не менее я записал ваши сведения; может быть, они нам помогут.
Посетители благодарили его и уходили, а на следующий день появлялись новые, в промокшей одежде, с опаской ступавшие на толстый ковер, на котором оставались их мокрые следы. Одни беспокоились, внесены ли в списки, не забыты ли их погибшие родственники, другие показывали телеграммы, полученные во время войны от командования, и в телеграммах были дата и место, где солдат «пал за родину», а иные не верили, что их погибших родственников найдут по каким-то спискам, и уходили в отчаянии.
Каждый посетитель рассказывал свою историю, и генерал был вынужден выслушивать их всех по очереди — от женщин, повторно вышедших замуж и теперь втайне интересовавшихся первыми мужьями, до модно одетых двадцатилетних парней, никогда не видевших своих отцов-солдат.
В последнюю неделю посетителей стало еще больше. Теперь, когда он возвращался из министерства, гостиная была уже заполнена людьми, напоминавшими ему больных, терпеливо ждущих своей очереди в приемном покое поликлиники, только здесь было намного тише. Люди молча сидели, часами разглядывая узоры на ковре.
Крестьяне, приехавшие издалека, ставили под ногами торбы; а первое, что бросалось в глаза генералу снаружи, у ворот, когда он парковал машину, были прислоненные к железной ограде велосипеды и очень редко — стоявший у тротуара автомобиль. Генерал сразу входил в гостиную, пропахшую тяжелым запахом промокшей одежды, к которому примешивался порой аромат духов какой-нибудь элегантной дамы, и все почтительно вставали, не нарушая молчания, да и непонятно было, что нужно говорить в такой ситуации.
Потом, пообедав, он шел в гостиную и выслушивал всех по очереди. Как похожи были их рассказы. И истории погибших солдат были настолько похожи одна на другую, что генералу порой казалось, будто вчерашний день повторяется заново в кошмарном сне. Женщины, потерявшие мужей или сыновей, не могли сдержать рыданий. Нервы у генерала стали сдавать.
— Перестаньте плакать! — накричал он как-то на одну женщину. — Здесь вам не похоронное бюро. Хватит. Ваш сын пал на поле боя, там, куда его послала родина.
В другой раз высокий мужчина, едва перешагнув порог, громко заявил:
— Вся эта ваша миссия — сплошное лицемерие. Генерал побледнел от гнева.
— Так могут говорить только продажные твари. Вон отсюда!
Как-то раз среди других посетителей он увидел старую женщину с маленькой девочкой. Старушка была совершенно дряхлой.
— У меня там сын, — произнесла та слабым голосом, — единственный сын. — Она достала платок и, развернув его трясущимися руками, извлекла пожелтевшую от времени телеграмму и протянула генералу. Он прочитал стандартное извещение командования, сообщавшего о смерти ее сына, и взгляд его задержался на последней фразе: «пал за родину под Сталинградом».
— Уважаемая, — стал медленно объяснять ей генерал, — я еду в Албанию, а не в Россию.
Старуха посмотрела на него тусклыми глазами, но, похоже, ничего не поняла.
— Я тебя вот о чем попрошу, — проговорила она, — ты уж узнай, где и как он был убит, кто был рядом с ним и подал ему воды, когда он отдавал Богу душу, и что он завещал, умирая.
Генерал попытался было еще раз объяснить ей, куда едет, но старуха ничего не понимала и повторяла одно и то же. Сидевшие в гостиной молча переглядывались между собой.
— Идите, матушка, — наконец сказал ей ласково какой-то мужчина, — господин генерал все сделает так, как вы сказали.
Старуха поблагодарила и ушла, опираясь на палку и держась другой рукой за девочку.
На следующий день мрачного вида мужчина дождался, пока уйдут все остальные.
— Я был генералом, — произнес он с вызовом, — и воевал в Албании.
Они смотрели друг на друга с явной неприязнью. Один — потому что видел перед собой бывшего генерала разгромленной армии, другой — потому что перед ним был генерал, получивший это звание в мирное время.
— Что вам угодно? — холодно спросил генерал.
— Собственно говоря, ничего, — ответил тот. — На самом деле я и не жду от вас ничего особенного. По правде говоря, я не верю в эту затею. В конце концов, все это просто смешно. Но раз уж вы взялись за это, доведите все до конца, черт побери.
— Выражайтесь яснее, — сказал генерал.
— Мне больше нечего добавить. Я лишь хотел предупредить, чтобы вы были осторожны. И не забывали про гордость. Не склонили бы головы перед ними. Они будут провоцировать вас, может быть, даже издеваться над вами, но вы должны суметь дать им достойный ответ. Вы должны быть бдительны. Они попытаются осквернить прах наших солдат. Уж я-то их знаю. Они часто насмехались над нами. Даже тогда. Представьте, что будет теперь!
— Я ни в коем случае не допущу ничего подобного, — ответил генерал.
Гость посмотрел на него с сожалением, словно хотел сказать «бедняга», и ушел не попрощавшись.
Три последних дня в гостиной было не протолкнуться. Генерал устал, он хотел уехать как можно скорее. Жена его держалась из последних сил.
— Отказался бы ты от всего этого, — сказала она ему однажды ночью, когда они лежали без сна, — мне кажется, что в наш дом вошла смерть.
Он успокоил ее как мог и спал в ту ночь очень плохо. Ему казалось, что он завтра отправляется на войну.
Последних посетителей он встретил утром в день отъезда. В аэропорт нужно было приехать рано, и генерал, выйдя в сад, чтобы открыть ворота гаража, увидел двух человек, спавших у ограды, завернувшись в домотканые одеяла. Это были дед с внуком, прибывшие с другого конца страны. Добирались они очень долго и, приехав на последнем поезде уже после полуночи, не осмелились стучать в ворота в такое время и улеглись спать прямо на тротуаре, чтобы дождаться утра.
