Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
— Отвечай! — прогремел я грозно под влиянием всплывшего литературного альтер-эго. — Веришь ты, Вера, Школе или нет?
— И да, и нет, — говорила она и нежными прикосновениями руки пыталась меня утихомирить.
— Да или нет? — Я поднял еще на три тона голос и услышал внутри себя эхо церковного «Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его, и всея гордыни его?..»
— Верю, — ответила она. — И ты тоже веришь.
— Я ухожу из Школы, — твердо сказал я. — Это не прикосновение к игре или чуду, а секта. И я прошу тебя пойти со мной, пока они не запудрили окончательно тебе ум.
Вера долго сидела молча, надавливая пальцами то на веки, то на лоб, закрывая и открывая лицо ладонями.
— Нет, — наконец сказала она. — Я хочу пройти пост. Мне нужно много энергии для моей цели. У меня есть цель.
— Вера! — не выдержал я, и голос сорвался, заставив Веру вздрогнуть. — Это кредит! И проценты за эту энергию ты заплатишь такие, что забудешь, как тебя зовут! Меня сейчас распирает от энергии, но я чувствую себя киноцефалом.
— Нет, — твердо повторила она и вышла из палатки.
У костра я ее обнял. Наше прощание было исполнено нежности и грусти, которую усугубляло то, что мы приехали в лес из разных городов и оказались здесь одновременно благодаря случайностям в наших жизнях.
Глава 3
Дорога с капища к ближайшему цивилизованному месту стоила мне ноутбука и кошелька. Меня обокрали. Проезжающий бетоновоз облил грязью (на той глухой дороге новый бетоновоз выглядел сюрреалистично). Потом прицепился клещ, сбил спортсмен-велосипедист, так что я получил травму руки и вынужден был искать пункт оказания медицинской помощи.
Вдобавок мне пришлось поработать две недели продавцом супермаркета, чтобы наскрести деньги на возвращение домой. Но и на временном месте работы меня ждал кулачный бой с мерчендайзером и, соответственно, оскудение заработка.
На вокзале, где я оставался ночевать (после школьных экзерсисов на сон было достаточно четырех часов, хотя прежде я нуждался в девяти часах отдыха), меня систематически одолевала полиция. Почему-то правоохранители решили, что я толкаю тут наркоту. Я боялся, что из-за моих недешевых тряпок они сочтут меня богатеньким и что-нибудь подкинут, чтобы потом доить моих родителей. И поэтому поспешил заселиться в хостел.
Пробирали нехорошие догадки: вдруг Школа не дает грести против течения, держит человека на привязи, следит за ним? О том, что кто-то из жильцов комнаты принадлежит к ее адептам, я, клянусь, сразу же почувствовал. «Кто из них?» — подумал я, оглядывая соседей и прикидывая тактику защиты в отношении каждого из них.
Один мужик, по имени Валерий, — коренастый, с двумя золотыми зубами, с засаленной головой в али-баба-штанах — стоял у зеркала и, кусая зажатое в левой руке яблоко, правой брил ту щеку, откуда оно выпирало. Он посмеивался и изрекал с набитым ртом, отстраняя машинку, что-то оптимистичное. Однако его смешки и деланый энтузиазм отдавали затхлым душком. Может быть, он переживал кризис среднего возраста или недавно развелся — на правой узловатой руке его, цвета кирпича, еще бледнел след от широченного кольца, какими обручались в советские времена.
Второй мужчина был моложе — лет двадцати — с рахитически впалой грудью, в очках. Он лежал на животе и тыкал в планшет, издавая звуки, отражающие и его настроение, и коллизии планшетного мира. Их, звуков, никто в комнате не замечал.
Третий, представившийся Анатолием, выглядел зрело и адекватно. На вид ему было около тридцати. Когда я вошел, он стоял у окна и с кем-то разговаривал по телефону, а потом вышел в коридор. До моего слуха долетело: «Посмотри на человека и после говори».
— Не устаю повторять, — он вернулся в комнату, видно, желая на этот раз, чтоб мы его услышали, — жизнь — это проект. Но никто рационально и вдумчиво проектированием не занимается. Просто не знают законов.
На этом он положил трубку, и у меня не оставалось ни грамма сомнения, что именно он относится к Школе.
— О каких это законах ты говоришь? — посмеиваясь, спросил поглотивший яблоко вместе с огрызком мужичок.
— Законы просты. — Анатолий просто и ясно ответил. — Их уже доказал наш брат физик.
— Ах, ты про Ньютона! — пошутил мужик, показав жестом, что только что съел яблоко.
— Скорее, про дальнейшие парадигмы, — сухо ответил Анатолий и стал переодеваться, зайдя за дверцу шкафа.
— А что они значат? — спросил Валерий.
Юноша оторвался от планшета и сказал чуть занудным тоном, как будто только что затронули его «конька»:
— Вы про неисчислимое множество квазизамкнутых миров, что ли?
— Как жаль, — без всякого сожаления отвечал Анатолий, повязывая галстук, — что совершенно нет времени на дискуссию.
— Ну а ты коротенько, — ухмыльнулся Валерий, присев на кровать Анатолия так, будто тот его пригласил.
— Позвольте, — попросил его жестом встать Анатолий и, понимая, что его слушают все, в том числе юноша и я, произнес: — Все, что нас окружает, — это энергия и информация. Мы живем в энергоинформационном мире. Мы знаем его структуру. На этом вынужден откланяться. — Ион сделал шаг в сторону двери.
Но за ним пошел Валера, и вслед ему полетел вопрос от юноши:
— Это вы на основе чего так решили? На основе корпускулярно-волнового дуализма? Частиц и волн вероятности?
— И что вы предлагаете? — продолжал посмеиваться Валера, провожая Анатолия до коридора.
— Сейчас я ухожу. Можем вернуться к беседе позже, если хотите, — сказал Анатолий и ушел.
А Валера вернулся в комнату с ухмылочкой.
— «Энергия и информация…» — декламировал он, растягивая слова, и на его лице сменялись гримасы глубокомыслия и издевки, должные, кажется, вернуть нас к теме.
— Не поспоришь, конечно, — отозвался юноша. — Но меня больше интересует, что он читал.
Признаюсь, что к тому моменту меня пробрал ужас. Я в отчаянии рухнул на кровать. «Получается, я хочу уйти от Школы, но не могу, — размышлял я, — они настолько прокачали свой эгрегор, что эта слепая сила меня догоняет». Я чувствовал преследование. Самое настоящее. С тем лишь исключением, что преследовал меня не человек, а эгрегор, который не выдыхается и может действовать сколь угодно методично. Раньше такие вещи именовали роком, сейчас — «прикреплением к эгрегору». Как они там говорили? «Случайностей нет, а разум Бога — это мировые течения. Течения».
Тут же мне стали припоминаться их выкладки по поводу демистификации этой тонкой сферы. Они этого не произносили. Но подспудно имели в виду. Бог — это и есть энергия и информация, а с ними — все эгрегоры, которые прежде имели названия в демонологиях народов мира.
«Если же принять за факт, что преследует меня не человек, так как я никому не говорил, что буду здесь и даже сам не знал, где буду, — я старался спокойно рассуждать, — то бежать мне бессмысленно. С большой вероятностью я наткнусь еще на одну „случайность“. И так как эта случайность лежит в поле неизвестного и может быть любой, то лучше уже принять известный контекст».
В том, что Анатолий не агент, я был уверен. Агентура стоит денег. А они уже наладили процесс так, чтобы платили им, а не наоборот. Всего-навсего надо было запрограммировать людей, пришедших на обучение, на трансляцию идей. Таким образом, Анатолий относился к безличной цепочке событий: вор — бетоновоз — клещ — попавшее на ухаб велосипедное колесо — вонючий поддон в руках у мерчендайзера — штраф. Вероятнее всего, он являлся невольным переносчиком «заразы» — неосознанным артикулятором постулатов Школы. Благожелательным человеком, которому не лень выдавить из себя пару слов, чтоб помочь кому-то в этом ответственном проекте под названием «Жизнь».
Однако валяться на кровати — не выход из ситуации. Чувствуя себя картой либо из раковины мидии в игре «Ута-гарута» или же кругляшом в индийском пасьянсе «Ганджифа», иными словами, ощущая вместо собственного «я» усердную перетасовку чего-то малопонятного, я пошел на улицу в поисках недорогой еды.
