Возвращение - Катишонок Елена
То, что для него стало неожиданным открытием, у Жорки было продолжением. Эфедрин, кофеин, кодеин и чёрт знает что ещё приоткрыли безграничные возможности заурядной аптеки. Жорка настраивал себя, как скрипку, чтобы балансировать между кайфом и предельной сосредоточенностью.
«Необыкновенная чёткость мысли, как у Шерлока Холмса, не зря он принимал опиум и кокаин. А мне достаточно грамотно закинуться, и я в дамках. Это же просто колёса, фигня. Вот уеду в Москву, поступлю — брошу. Но если отец узнает — ноги вырвет». Он говорил серьёзно, потому что закидывались именно на квартире капитана. Под кайфом они сочиняли стихи, Жорка рифмовал русские слова с английскими. Стихи не записывали — некогда было. Потом Алик подолгу не мог уснуть — била внутренняя дрожь, в голове гулко звучали чужие голоса. Помогал косяк, однако с исчезновением Влада всё поменялось, затормозиться стало нечем. Они пытались разжиться «травкой» у хиппующих, но дружинники и милиция разогнали всех, а парня с гитарой в назидание задержали. Дети цветов скрылись из города — временно или навсегда. Рыжая Муся, тоже любившая «травку», пропала — не звонила.
Жорка постоянно жил у матери, где у него была своя комната, но там не закинешься — отчим обыкновенно торчал дома, писал диссертацию по искусствоведению. «Давай ко мне?» — предложил Алик. Жорка безнадёжно махнул рукой: далеко пилить.
… Алик отодвинул бутылку на край столика. Глоток бы… но сейчас нельзя.
Девятый класс Жорка окончил с одними пятёрками; Алика оставили на второй год. Мать была вне себя от ярости: «Бестолочь, в кого ты такой уродился?» Это говорилось не только ему, но и в телефонную трубку. Мать жаловалась, как ей стыдно людям в глаза смотреть, рассказывала про свой красный диплом. Алик слышал, не вникая, как не прислушиваются к бухтящему вхолостую телевизору, но телефонные разговоры повторялись, и «красный диплом» осел в голове, хотя расшифровался не сразу. Всплыл университет в Ленинграде, мать его окончила с отличием и стала юристом. А как же конструкторское бюро, пухлая, похожая на пирог, кожаная дверь с табличкой, и Лидуся-секретарь в приёмной?
Телефон-автомат оказался свободен, и трубку взяла Ника. Встретились на набережной и пошли вдоль серой реки. В лицо дул ровный ветер. От неожиданного вопроса Ника даже остановилась.
— Алька… это бред, она даже школу не окончила. Какой красный диплом?!
— Откуда ты знаешь?
— Поля сказала.
— Поля просто не любит её!
Он сам удивился своей запальчивости. Дома не верил матери, а сейчас не верил Нике. Не хотел верить.
— Алька, Алька маленький… Знаю: большой. Алька, ты всё поставил с ног на голову: это maman не любит Полину. Потому что Поля не врёт.
— А если всё наоборот, если как раз тётя Поля врёт?
Разговор они продолжали в почти необитаемом кафе, где сидели друг против друга. К вечеру посвежело, кофе был жидкий, но горячий. Алик изо всех сил старался рассуждать спокойно.
— Тётя Поля может не знать об университете. Ты за неё, вот и всё. Может, мама (так у него и вырвалось) в самом деле юрист?
Ника устало покачала головой.
— Мы не в войну играем, красные против белых. Поля знает. Наша маменька бросила школу в девятом классе, потому что её на второй год оставили. Да, работала, но не училась — обиделась, что на второй год оставили. Через три года родила меня. Где здесь уместятся Ленинград, университет и диплом? Она не уезжала… Может, работала в юридической консультации, например, а там интересных вещей наслушалась и примерила к себе, мысленно поиграла в адвоката… И врёт об этом подругам, как врала мне всю жизнь, а теперь и тебе.
Ни у кого не было такой разумной, логично мыслящей сестры. В тот день это дико злило — наверное, потому что чувствовал её правоту, но как же не хотелось её принимать. Его раздражало всё: собственное второгодничество (наследственность, что ли?), «красный диплом», существовавший в воображении матери, хвастовство и враньё, но больше всего раздражала сестра. Спелись они с тёткой. Строгая логика против изящной выдумки. Лучше б он был, этот красный диплом, что ли. Легенда заманчивей правды.
С тёткой он давно не виделся. Бывать у неё значило вызвать недовольство матери, хотя прямо не скажет. Раньше Полина сама приходила, ещё на старой квартире, в день рождения деда. Вдруг он обратил внимание на её безобразные ботинки — огромные, как у клоуна на манеже. Полина сидела за столом прямо, не опираясь на спинку стула, а мать — чуть поодаль, ноги в узких лодочках. И рядом эти жуткие тёткины шузы. Почему она не может носить нормальные туфли? Наверное, вся школа над ней ржёт. А мать, элегантная как всегда, в модных туфлях… врёт? А как же «в человеке должно быть всё прекрасно», вот как у неё: и лицо, и одежда… Разве может она врать?
Изнутри точило: Полина права, с её безобразными ботинками и ничем не примечательным костюмом — учительница как учительница, лицо как лицо: обыкновенное, родное; не прекрасное.
Не было у матери никакого диплома. Ни красного, ни… зелёного.
…Лера сказала: завтра.
Как это будет? Вот она войдёт, он услышит голос; а дальше? Лера вытащит стулья, не на диване же сидеть гостье из Америки. Зачем она приедет и зачем он, идиот, согласился? Подумал — и ужаснулся: ведь это сестра, столько лет не виделись… И всё равно коряво как-то, неправильно. Не готов он. А завтра совсем близко. Спросит, конечно, как это с ним случилось; врать или сказать правду? После правды Ника отшатнётся. И не приедет больше. Лера будет торчать на кухне. Священный закон гостеприимства — принять, угостить, уставить стол закусками… К тому же заокеанская тётка. При том, что нормального стола нет, есть этот карлик с пепельницей и тарелкой с пряниками. На кухне тоже стола нет — узкий, как подоконник, прилавок и буфет с остатками посуды. Вот плита, раковина — чем богаты, тем и рады; не обессудь, американская сестра!
Рот наполнился слюной. Когда он ел в последний раз? О пельменях-то наврал, они так и сидят в якутской мерзлоте холодильника. Варёные, к счастью; плотная слежавшаяся масса, снизу круглая, по форме миски — пальцы узнаю́ т выпуклые крапинки на эмали, похожие на присохший рис. Он кое-как разломал слипшуюся массу на комки и разогрел в микроволновке. Давно не чувствовал голод так остро, словно марихуаны накурился.
Стало легче. Можно сделать вид, что бутылки не существует — это особенно приятно, когда знаешь, где заначил. Он курил, изредка прислушиваясь к бормочущему радио. Новости тяготили, некоторые запоминались, как недавно горевший Нотр-Дам. Мать мечтала посмотреть мир, что для неё в первую очередь означало Париж.
Не посмотрела — и никогда не узнает про Нотр-Дам. И хорошо, что не узнает.
Новости топтались на месте, повторяли недавно сказанное. В Бразилии горели леса, в Афганистане люди — смертники взрывают себя на празднике. Странный, извращённый способ уйти из жизни, прихватив с собой сотни незнакомцев. На миру и смерть красна — своя, чужая. Странная планета, обречённая на вечные войны…
Но господи, придётся же разговаривать! О чём? О чём можно говорить с сестрой из-за океана, которую не видел десятки лет?! Однако говорили же по телефону, но насколько это проще — телефон. Был разговор об Афгане, был. Если спросит — его заранее коробило от участливого голоса: как это случилось? — он коротко кивнёт: Афган, сестрёнка. Пауза. Тема закрыта, занавес; антракт. И задать ей любой вопрос, не думать, как она смотрит на него. Потому что сказать правду нельзя.
…вот он маленький, в очередной простуде. Ника в школе, мама с папой на работе; бабушка ведёт его в поликлинику. Навстречу мелкими шажками двигается человек, его голова немного запрокинута, в руках тросточка, которой он постукивает перед собой по асфальту — так, наверное, Маленький Мук искал в земле клад, Алик даже рот открыл. Прохожий ничем, кроме тросточки, не был похож на сказочного карлика. Поровнявшись, он чуть повернул к Алику задранную голову так, что стали видны глаза: запавшие глубоко под веки, они всё время мелко помаргивали. «Ну что ты пялишься», — тихо пробормотала бабушка. Постукивание тросточки отдалялось, и бабушка повернулась к нему: «Слепенький он, несчастный. Его пожалеть надо». Мальчика обуял ужас — не столько от первого столкновения со страшным увечьем, сколько от вида глаз с непрерывно трепещущими, как крылья мотылька, веками. Зачем он моргает, если ничего не видит?!
