Дегустация - Буржская Ксения
От его слов Глебу становится жарко. Он сжимает в липкой ладони белый конверт. Во всем теле — дрожь, будто пришел на экзамен, не выучив ни одного билета. Или хуже: все понимает, но боится произнести это вслух.
— Значит, по‑твоему, я не живу, — наконец говорит Глеб, — а только сочиняю себе новые версии?
Миша ухмыляется, подается вперед, тень от его шляпы похожа на летающую тарелку.
— Не по‑моему. По факту. Посмотри на себя со стороны. Все эти попытки нащупать, где соломка мягче, ни разу не обернулись жизнью. Ты вечно стоишь на пороге: между «еще чуть-чуть терпения» и «все равно лучше не будет».
Глеб хмурится, не решаясь спорить.
— А что, если у меня не было выбора? — спрашивает он.
— Разве фокус с перемещениями не убедил тебя в том, что выбор есть всегда? — спокойно говорит Миша. — Надо только понять, чего ты на самом деле хочешь.
В горле у Глеба пересохло.
— Я хочу, чтобы дочь когда-нибудь снова поверила мне. Чтобы Геля не смотрела на меня как на чужого. Чтобы Линда…
— Стоп, стоп, стоп, тормози. — Миша покачал головой. — «Хочу, чтобы кто-то другой…» Я спросил, чего хочешь ты. Ты не можешь управлять другими. Менять нужно только себя. Попробуй сформулировать иначе.
Глеб насупился, как маленький, но обижаться было не на кого.
— Я хочу стать человеком, которого можно любить…
— Неправильный ответ, — перебивает его Миша. — Ты должен усвоить урок. Ценить то, что имеешь. А если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь это изменить. Сам.
— Мне казалось, я…
— А книжка? — снова вставляет Миша. — Книжка-то для чего тебе? Ты готов закончить роман? Или ты все еще хочешь путешествовать по версиям, где все любят тебя заранее?
Глеб молчит, едва сдерживая слезы. (За время путешествий он стал сентиментальным. Но мы посмотрели бы на вас!)
— Я дописал, — выдавливает он. — В одной из реальностей ведь уже есть финал… Даже неплохой.
Миша откидывается и медленно покачивается на стуле, глядя в несуществующий потолок.
— Неплохой финал — это когда ты решаешь больше не сбегать. Да?
Миша ждет. В тишине слышно, как что-то капает — вода в просвете между мирами? Или застывшее время?
— Что это? — спрашивает Глеб.
— А?
— Что это за звук?
— А, это, — говорит Миша. — Отопление дали.
Глеб разрывает конверт — внутри ничего, только чистый лист.
Он вдруг смеется.
— Я понял! — говорит он. — Я понял.
Миша кивает:
— Ну супер.
Глеб думает: Миша прав. Перебирая версии, он лишь отсрочил решение; позволил себе не выбирать. Миша…
— Слушай, — неожиданно спрашивает Глеб, — а кто ты вообще такой?
Миша усмехается, неторопливо снимает шляпу, проводит пальцами по полям, будто стирая невидимую пыль.
— Можно сказать, я персонаж из твоего романа. Был в твоей жизни случайно мелькнувшим человеком — книжным продавцом, попутчиком в метро, читателем… Или, если хочешь, если тебе так проще, — я трикстер, проводник. Но мы, Глеб, все друг для друга проводники.
— И зачем тебе это?
— Хм. — Миша кладет шляпу на колени, гладит осторожно, как кошку. — Скажем так: человек — это сумма принятых решений, сделанных выборов. Множественные реальности — лишь варианты сервировок. Моя задача — соблюсти баланс миров. Нужно управлять всем этим хаосом, иначе все… ну, знаешь, поплывет.
— Но почему именно я?
— Ты и сам создаешь миры, мне нужно, чтобы ты был цельным. Ведь ты — гарант моего существования.
— Не понимаю.
Миша улыбается:
— Я — часть твоей истории. Чтобы продолжать делать свою работу, мне нужно, чтобы ты доделал свою. — И он еще раз кивает на пустой лист так, словно приглашает сделать первый и настоящий шаг.
— Допиши, — говорит проводник. — А потом возвращайся.
Миша щелкает пальцами — эхо разносится по зеркалам. Зеркала сминаются, как фольга, по поверхности бегут трещины, осколки падают вниз. Коридор исчезает. Стулья висят в воздухе. Потом тоже складываются — эргономично, как икеевские. Глеб зажмуривается. Ощущает падение. Вздрагивает, как во сне, всем телом, открывает глаза и, наконец, чувствует твердую землю под ногами.
Счет
Кирилл и Ариша заходят в изящное кафе (оно же книжный кластер, как выразилась Ариша) под вывеской Bonjour Tristesse [20] — милое местечко, где можно выпить кофе, почитать книгу или послушать выступления авторов. Свободных столиков уже нет, и молодые люди (некоторым образом Егор снова стал молодым) находят место в углу за баром. Арише Кирилл берет какао и трубочку с карамелью, а себе — какой-то мудреный чай со специями.
— Ну и как мы найдем твою мадам? — спрашивает Ариша, ковыряя ложкой трубочку, которую лучше бы есть руками.
— Сама придет, — уверенно отзывается Кирилл, сканируя зал. — Или нет.
Он нервничает, ждет, но в душе надеется, что встреча с Линдой не состоится. Слишком страшно узнать, что все бессмысленно, — Ариша права. Что Линда его не помнит или окажется совсем другим человеком. Да и как начать разговор? Здравствуйте, раньше я был женщиной и мы встречались в Париже, когда вы были ресторанным критиком? Кстати, все это было буквально позавчера. И нет, я не свихнулся, вот мой диплом врача.
— Хочешь кусить? — совсем по-детски спрашивает Ариша и протягивает Кириллу тарелку с трубочкой.
Он отламывает кусочек.
— Если бы я ее делал, добавил бы больше соли в эту очень сладкую соленую карамель, — говорит Кирилл, поморщившись.
— Ты все думаешь, что ты повар, но ведь теперь ты врач, — замечает Ариша. — Это странно.
— Поверь, ничего не мешает врачу думать как повар. Или наоборот.
— А всех своих аватаров ты любишь одинаково? — невпопад спрашивает Ариша.
— Любопытную Аришу на базаре съели мыши, — парирует Кирилл.
Ему не хочется отвечать. Иногда он жалеет, что не остался Еленой в Париже. Особенно сейчас, когда нет денег, будущее туманно и Линды тоже нет.
— И все же?
— Нет, — признается Кирилл. — Некоторые оказались лучше, чем я.
— Лучше, чем тот, кем ты был изначально, ты хочешь сказать?
— Допустим.
Какое-то время они сидят молча.
— Она ведь тебя не полюбила даже в лучшей версии, так? — продолжает допрос Ариша. — Все еще надеешься?
— Я был совсем не тем, кого она могла полюбить.
— Фигня, — хмыкает Ариша. — Иногда ты прямо ребенок.
Кирилл закатывает глаза, совсем как Ариша недавно.
По залу проносится Линда. Ну вот.
Кирилл чувствует себя как актер на сцене в первом акте. На переднем плане Линда проходит мимо, спешит по каким-то делам — от одной двери к другой — и в ней исчезает. (Мы видим ее ровно столько, сколько позволяет сцена, свет направлен на нее, зрители замерли, массовка продолжает пить и разговаривать, Кирилл жадно смотрит.)
— Ага, — говорит Ариша, выводя его из ступора. — Понятно. Тут побудь.
Кирилл не успевает ничего сказать, тянется схватить ее за руку, но девчонка юрко уворачивается.
(Ариша вихрем пересекает сцену. Кирилл жадно смотрит. Ариша открывает ту же дверь, за которой минуту назад исчезла Линда, и тоже исчезает.
Мы остаемся сидеть в зале вместе с Кириллом. Мы просто зрители, что с нас взять? Мы не знаем, что происходит за сценой, — как Ариша находит Линду и чего ей втирает, как ей удается уговорить Линду выйти в зал и поговорить с Кириллом. Нам остается только догадываться, и мы можем, конечно, предположить, что Ариша и мертвого заставит курить, но пусть это будет на ее, Аришиной, совести; тем более обе они — Ариша и Линда — выходят в эту минуту из одной и той же двери в зал.
Крупный план: мы видим охреневшее лицо Кирилла (или Егора? тут уж без разницы). И знаем, что сейчас будет. Знаем, знаем. Чудес не бывает.
Даже если предположить, что разные бывают чудеса — такие как дегустация, перемещения личности из тела в тело, другие версии вселенной. Такое бывает, мы сами стали тому свидетелями. Но вот таких чудес, когда женщина не любила кого-то, а потом полюбила, — нет, не бывает. Это может быть смирение, привычка или отчаяние. Но никогда не любовь. Кирилл, конечно, этого не знает. Егор внутри него тоже не в курсе. Он свернулся калачиком и дрожит у Кирилла за грудиной. Не будем лишний раз его беспокоить; не спрашивать же, верит ли он взаправду, что вот сейчас, обратившись Кириллом, он действительно получил новый шанс?
