Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
— Ну давай не торопить события, — хохотнул Кирилл. — Чтобы не сглазить.
Максим запустил руку в его густые волосы, поворошил их. Они были такие же, как у самого Максима в его двадцать.
Положил Кириллу дымящийся омлет — ничуть не пригоревший, несмотря на отвлекающие факторы, с нежной сопелькой, мастерский. Кирилл уселся, отрезал, зажмурился от удовольствия.
И вдруг Максима будто пальцем в затылок ткнули.
Обернулся — а там Ульяна стоит, в полутьме коридора. Зыркнула, буркнула что-то — и спряталась. Дичь.
Фату она все равно с собой взяла, скомкала и сунула в сумку. Как талисман, что ли. А может, это ненадолго — операция. Закончат, а она уже тут как тут. Если замглавного обещал, что регистрацию на двенадцать назначат? Может, к двенадцати уже и закончат, тогда все по плану.
Она, конечно, сразу Артуру Ивановичу бросилась писать, просить объяснений, но не доставлялось ничего и дозвониться не получалось. После второй попытки Ульяна себя сама осадила, побоялась показаться ебанашкой, спугнуть. Надо было не в телеге его сообщениями заваливать, а руки в ноги — и мчать туда, к нему в приемную, и там уже задавать ему все свои вопросы.
Стерла лишнее, хмуро на прощание что-то рыкнула в кухню, шваркнула дверью, помчала без завтрака. Они там в кухне притворились, будто вчера ничего не было: легко забывать обиду, когда ты же и обидел.
Динь — звякнуло сообщение от Татьяны Николаевны: «На какой поезд брать?», но Ульяна ее сообщение не прочла, прикинулась слепой. Подождешь. Я ждала, и ты подождешь.
На асфальте лежали лужи — когда-то перед рассветом, видимо, прошел дождь. Воздух остыл, сделался жестким. Над головой все было забито стекловатой, не понять, есть ли там вообще где-то солнце. Ульяна прыгала через лужи, пока к метро бежала, а сама думала: это вот какой знак? Добрый или недобрый?
Во всем ей чудились знаки. Того свадебного шампанского, которое она рассчитывала взять, в «Перекрестке» не осталось, разобрали. В метро по вагону полз калека, клянчил милостыню. Маршрутка уже отъезжала, но тормознула, подобрала все-таки Ульяну. Небо набухло, ветер крутил бумажки и оборванные листья вихрем, будто зарождался настоящий ураган, высаженные недавно деревца гнулись, но капало только чуть-чуть, свинцовыми каплями, а настоящий ливень ждал, пока Ульяна доберется до проходной. Что это все значило для нее и для Саши?
Октябрь посреди июля сломал что-то в Одинцове — без солнца оно сделалось серым, поднимающийся ураган сорвал с него, как маскировочную сеть, всю его летнюю вальяжность, оголил его гарнизонную суть: казармы да лазареты.
Высадилась, добежала.
Саша где-то там лежал под ножом, под наркозом, а выписанный им пропуск еще работал. Двор опустел, все ждали, что вот-вот ливанет, только под козырьками курили люди в синих пижамах и люди в белых халатах.
Она пробралась в корпус, где заседало начальство, встала в живую очередь к заместителю главврача. В руках пакет, в пакете кулек с конфетами и снаряд шампанского. Наелась шоколадом, чтобы на голодный желудок у начальства не сорваться. Шуршала конфетными обертками стыдливо и прятала бумажки в сумке: госпиталь был строгий, стерильный, негде насорить даже.
Еле дождалась.
— Здравствуйте, Артур Иванович. Я вам все утро... Я Ульяна, Царева Ульяна, по Лазаренко, насчет регистрации брака? Я присылала вам снимок, справку... О беременности.
— А? Да, — посмотрел, как будто не признавая. — И что?
— Нам на сегодня было назначено на двенадцать, роспись. Регистрация брака.
— Ну прекрасно. Я вас поздравляю. А что, собственно...
— Его на операцию увезли. Должны были послезавтра... Вы сказали, в двенадцать, а его нет. Вы же мне назначили, Артур Иванович. Я вот приехала, шампанское привезла... Как дура.
Он потер свою залысину пухлой ладонью, как будто укладывал несуществующий чуб.
— А! Лазаренко... Лазаренко. Нейрохирургия? Да-да...
Он поднял трубку, что-то помычал, посмотрел в окно. Окно выходило на больничный храм, на купол с крестом. Кабинет у Артура Ивановича был меньше, чем у его начальника, но зато какой-то обитаемый, обжитой.
— Ага. Ну да. Принял, — он положил телефон, обернулся к Ульяне. — Да. Операцию ему поставили. Хирург с лечащим решили.
— Но мы ведь договаривались...
— Он наморщил круглый лоб.
— Ульяна?..
— Константиновна.
— Ульяна Константиновна! — Артур Иванович вежливо так ей улыбнулся. — Можно личный вопрос? Вот вы что больше хотите — замуж или вдовой стать?
— Но ведь у нас все же было запланировано... — как заведенная, прочирикала опять Ульяна. — На двенадцать.
— Еще раз. Тут вам не дворец бракосочетаний. Наша задача — вашего жениха вылечить. Насколько это возможно. Если консилиум высказывается за срочную операцию, все остальные планы мы — что? — ставим на паузу.
— А насколько там все серьезно? — испуганно спросила Ульяна.
— Вот настолько. Открылось внутреннее кровотечение, решили уже все сразу сделать.
На секунду вся эта канитель с женитьбой перестала казаться Ульяне и важной, и возможной. На секунду ей стало понятно, что Саша может по-настоящему умереть — может быть, и прямо сегодня. Это было так, будто в кабинете окно зашторили.
— А как... Операция?
— Ну, пока что вроде бы по плану.
И как только отпустило, отхлынуло — Ульяне сразу снова стало нужно то, за чем она сюда пришла. Мгновенно.
— А сегодня еще получится расписаться?
Зам покачал головой, поглядел на нее как на дебилку, неласково; напрасно он вообще показался ей своим.
— Длительность операции семь с половиной часов. Это тяжелая операция, понимаете? После операции — давайте будем молиться, чтобы она прошла удачно — пациента переведут в отделение интенсивной терапии, где он будет находиться под седацией, без сознания. Понимаете, что это значит?
— Что?
— Что сегодня вы совершенно точно не сможете зарегистрировать свой брак. И завтра. И в реанимации вас, разумеется, тоже никто расписывать не станет. Придется подождать.
Он сцепил пальцы и посмотрел на Ульяну очень внимательно: все ли до нее хотя бы теперь дошло?
— Он воевал там, мой Саша. Его ранили. Он — участник СВО. Ему положено день в день регистрироваться. Везде сказано, — она это все отчаянно бормотала, как заклинания, которые раньше работали, а сейчас вот почему-то перестали работать.
— Ульяна Константиновна. Здесь все такие.
Так сказал, что она сгорбилась. Был у нее прямой хребет, когда заходила сюда, а теперь дугой согнуло. Вся та сила, которая в ней появилась в поезде, в купе, когда она стала на верную сторону, вдруг улетучилась.
— А если он не выберется? — севшим голосом, беззвучно почти спросила она.
— Ну давайте все же будем оптимистами оставаться.
Он выделил ей еще время задать какой-нибудь другой вопрос, но Ульяну парализовало. Вот полыхал дом, в котором было расставлено все, что она за свою жизнь туда натаскала, а она глядела на зарево, завороженная, и не могла шелохнуться.
— Телефон мой у вас есть, пишите, — растолкал ее он. — В рабочие часы.
Ульяна промямлила что-то, поднялась и побрела. Артур Иванович проводил ее взглядом — не сочувствующим, не равнодушным, а таким как у дрессировщика. Но разговор тут уже некуда было двигать, разговор уперся в бетон.
Ничего было нельзя сделать, ничего. Ничего было нельзя.
Выползла Ульяна во двор, подергала лапками, достала курилку — а та сдохла. Выпросила у какого-то обожженного солдата сигарету, сказала, жениха оперируют, ну, он чиркнул ей. Она в первый раз за пару лет точно вдохнула настоящий ядовитый дым, и он был слаще, чем электрическая дынька. Над кронами плыли купола, блестящие, как свежеотчеканенные монеты, но Ульяна туда не хотела; церковь не машина желаний, с богом надо начистоту, если уж он есть.
Зажужжало.
Ульяна машинально проверила — Татьяна Николаевна. Она уже, оказывается, писала ей еще что-то, пока Ульяна была у врача, тыкала своими обрубочками в засаленный экран, требовала ясности: когда поедешь, да когда поедешь?
