Возвращение - Катишонок Елена
И всё же представить Алика выдумывающим персонажей, строящим сюжет, интриги не получалось. Наверняка пишет о себе, а тема Афгана — выплеск его собственных комплексов. Он называл себя «слабаком», это вбил в него регулярными подначками отец. В последний раз тень этого папы Гамлета (вернее его портрета) легла на раскрытую коробку с английскими белыми туфлями, купленными к свадьбе, отчего белизна их стала сомнительной. Тень упала не только на туфли; в Мишкиных глазах появилось новое вопросительное выражение, тень сомнения.
Ника не задумывалась о национальности Сергея Михайлеца — в школьных анкетах однообразно писала: «русский». Он мог быть украинцем, русским, евреем; да кем угодно мог оказаться непонятный этот человек, однако мать назначила его евреем, а Нику антисемиткой — для Мишки. Бог не выдаст, свинья не съест; а портрету всё равно.
Для брата канувший в Ужгород был любимым папой. Возможно, повзрослев, Алик и снял его с пьедестала. Нике было проще. Собственное безотцовство служило ей защитой от предательства; брат защищён не был. Скандальный отъезд, обещание похода, непонятная, так и не расшифрованная, смерть. Что означало слово «погиб» — реальную смерть или исчезновение из их жизни? Полина в те дни находилась при матери почти неотлучно, благо в школе начались каникулы. Смерть, если она случается не на войне, не обходится без неизбежного печального ритуала, но про похороны не говорили. Странная «гибель», без подробностей и скорбного обряда. Загадочность эту Вероника додумывала в спортивном лагере, несколько раз звонила домой. Мать расспрашивала о лагере: хорошо ли кормят, с кем она подружилась… Говорила спокойно,
cловно ничего непоправимого не случилось. В Ужгород она не ездила.
Времени в лагере хватало. Смерть, настоящая или условная, требовала осмысления. Какое место папа Михайлец занимал в её жизни? Вначале — важное: Людка больше не дразнилась. Папа был настоящий, не на фотокарточке, с гирей, мировой революцией, помазком и усами; полноценная укомплектованная семья. «Интересный мужчина», соглашались подруги — не то Муза, не то Лиза. Подбрасывал ли он когда-то Нику к потолку? — Не помнила. Никогда не сажал на колени, не целовал, не читал книжек — это знала чётко. В детстве было не совсем понятно, зачем папы нужны, но не спрашивать же Людку.
Было ли его жаль? Да, как жалко любого человека, ушедшего из жизни — видя похороны, не улыбнёшься, ведь это чьё-то горе. Но потери Ника не чувствовала, потому что при жизни папы не чувствовала ни его любви, ни тепла.
После истории с шахматами и делением в столбик относилась к нему насторожённо.
Из всего связанного с Михайлецом уцелело в памяти до смешного мало, и самой загадочной вещью осталась машинка для стрижки волос, принесённая им ещё на Вторую Вагонную. Смешной инструмент, игрушка, газонокосилка в миниатюре — знай щёлкай.
…что Ника и делала в дни блаженной свободы, до эпохи детского сада — щёлкала машинкой в поисках достойного применения. Подстричь бы травку на газоне, но до травки было далеко, на газоне лежал снег. Гладкая обойная ткань интереса не представляла — диван был практически лысым, как и обе целлулоидные куклы. Не расставаясь с машинкой (ручки приятно пружинили), Ника слонялась по комнате. Нашёлся только один кандидат на стрижку: плюшевый лев, подарок маминой подруги тёти Музы. Грива, недостаточно буйная для льва, делала его похожим на собаку. Машинка ждала применения. Пришлось усадить подопытного льва на стул, с которого он то и дело валился, и кое-как укутать в полотенце.
Результат обескуражил: под кудлатой гривой на львином затылке появилась голая, как пятка, поляна грубой тёмно-серой ткани. На полу валялись и прилипали к тапкам яркие клочья былой славы льва. К счастью, хватило благоразумия — или сказалось отсутствие опыта — скосить не всю гриву. До прихода мамы Ника старательно уничтожила следы преступления: полотенце повесила на гвоздик и выкинула оранжевые лохмы, чтобы нигде не оставалось следов парикмахерской работы. Голову пострадавшего повязала косынкой.
Мама невнимательно глянула на кровать — лев смиренно привалился к подушке — и спросила вскользь: «Что у него с головой?» Ох, если б она знала, что́ у него с головой!.. Она пожала плечами: «Простудился». К счастью, Лидии было не до льва: личная жизнь, похоже, налаживалась, одиночество шло к концу, и скоро забудется комната в коммуналке, вечно занятая уборная и неприветливая кухня, где у соседки что-то выкипает на плиту.
Ника бдительно проверяла каждый день, быстро ли отрастает новая грива. Что она непременно отрастёт, ни малейших сомнений не было. Каждый день она по нескольку раз отгибала косынку и, поднеся льва к окну, внимательно разглядывала выстриженный затылок. Убеждалась: растёт, вот уже самую капельку отросла. В то же время брало сомнение, поэтому приходилось всё настойчивее себя уговаривать. У людей же волосы растут… Шли дни, морда льва становилась всё печальней, и как-то, меняя наволочку, Лидия смахнула льва на пол. Косынка свалилась.
— Они растут, я вижу! — уверяла дочка, тыча в серую материю.
Мама хохотала.
— Горе ты моё луковое!
…Чудесное время, когда мама была мамой, а горе только луковым.
Парикмахерская машинка куда-то бесследно пропала при переезде. Лев остался живым укором, с выстриженным затылком, а потом тоже пропал. Куда? Куда пропадают вещи детства?..
Про льва Вероника рассказала дочке и сыну, и как же заразительно они смеялись! «Ты действительно думала, что грива отрастёт?» Умные, скептичные взрослые дети. Как им объяснить? Ей и сейчас кажется, что отросла, пусть хотя бы на миллиметр. Живуч ребёнок в человеке.
Расскажи о себе, сестрёнка.
Как рассказать о себе? Прожить легче, чем облечь прожитое в связное повествование, и не потому что жизнь её неописуемо сложна, просто пересказ звучит искажённо, словно знаешь все ноты, но сыграть не можешь. И что расскажет о себе он?
Алик оставался ребёнком очень долго. Его называли инфантильным — все, кроме Полины. Смог ли написать о том жутком дне, ставшем его пожизненным стигматом? Если сумел взглянуть со стороны на себя, перепуганного третьеклашку, и притвориться, что это не он, это другой! — тогда смог. Он признался лет в шестнадцать: «не могу её разгадать».
Ника тоже пробовала. То, что врачи назвали «нервным срывом» и «попыткой самоубийства», нуждалось в отдельной расшифровке и требовало буддистского спокойствия, но захлёстывала злость. Снова встало перед глазами лицо Полины, когда она за руку ввела перепуганного мальчика с крепко прижатым к груди Зайцем.
Алик не плакал, однако сказать ничего не мог и часто судорожно зевал. Он уснул очень быстро и спал подолгу. В школу не ходил. Как объяснил детский невропатолог, шок отступает неохотно. Алик, которого трудно было оторвать от книги, теперь отказывался читать: «Я не умею». Они с Полиной читали вслух, и Ника старалась не смотреть на его правую руку — пальцы вязали узелки, прерываясь, чтобы отрезать кусок нитки. Нитки, нитки, вороха ниток. И заикание, которого он отчаянно стеснялся, слова застревали в гортани и медленно, мучительно выталкивались.
— Теперь у Виктора будут неприятности, — сказала тётка.
— У какого Виктора?.. — Ника не сразу сообразила, о ком речь.
— Это ведь он ей те таблетки выписывал.
Меньше всего Нику волновали неприятности «дяди Вити»; понять бы, что произошло. И главное, зачем?
Многое прошло, отболело, другое не забылось даже в Нью-Йорке, среди собственных перипетий. Расскажи о себе. Что тебе рассказать, Алька? Как непросто взрослели дети в эмиграции? Как я ночами проверяла студенческие работы? Как блёкла близость с Романом, о котором ты ничего не знаешь, блёкла, словно забытый всеми комнатный цветок? Виновата ли в этом одноклассница, внезапно ввалившаяся в их жизнь, или она сама?
Ника не рассказывала Роману о матери, Мишкин ли опыт удерживал. Об её существовании муж и свекровь знали, но тема была не то чтобы запретной, а — необсуждаемой. Закрытая тема перешла в статус забытой. По сравнению с мужем Вероника чувствовала себя девочкой из неблагополучной семьи, как Инка, хотя давно была матерью семейства вполне благополучного — до появления одноклассницы.
