Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль

Когда священник толкнул калитку, в соседнем дворе залаяла собака. К ней присоединилась другая, и вскоре все собаки в селе захлебывались лаем.

Но даже сквозь собачий лай генерал различал грохот барабана и далекий невнятный гул.

Опять скрипнула калитка, и появился священник с мешком в руках.

Да что же ты вцепился в этот мешок? — подумал генерал.

— Он одевается, — сообщил священник. — Сейчас выйдет.

— Собаки, — сказал генерал.

— Да. Деревенские собаки всегда так. Стоит одной залаять, как за ней и все остальные.

Пусть лают, подумал генерал. Это еще ничего. Знали бы они, что тут в грузовике, такой бы вой поднялся.

— Чертов ветер, — произнес он вслух.

Собаки умолкали одна за другой.

Где-то спросонья замычала корова.

Калитка скрипнула, и в полумраке они разглядели вышедшего на улицу водителя. Тот, закашлявшись от холодного воздуха, открыл дверцы автомобиля. Генерал сел в машину.

— Откройте, пожалуйста, переднюю дверцу, — попросил священник.

Водитель открыл.

— Что это? — спросил он.

— Мешок, — ответил священник. — Он нам нужен.

Водитель ногой поправил мешок, священник уселся рядом с генералом.

Свет фар скользнул по темным заборам по обе стороны дороги. Как только машина тронулась, генерал плотнее укутался в шинель и закрыл глаза. Теперь не было слышно ничего, кроме мягкого урчания мотора, и генерал хотел уснуть во что бы то ни стало. Но вместо того, чтобы уснуть, он вдруг стал в мельчайших подробностях вспоминать случившееся на свадьбе.

Я хочу спать, подумал он. Не хочу ничего вспоминать. Не хочу вновь оказаться там.

Но он вновь мысленно оказался на свадьбе. Снял мокрый плащ, сел за стол.

Все были там, словно ждали его. Ему казалось, что это возвращение было единственным способом избавиться от них. А для них, возможно, освободиться от него.

Он испуганно открыл глаза, чтобы не увидеть ту ужасную женщину.

За стеклом машины все еще была ночь.

Автострада, внезапно разбуженная светом фар, появлялась на мгновение из хаоса ночи, бледная и сонная, и снова погружалась во мрак. Сбоку мелькали километровые столбы, совершенно белые. От этой белизны мурашки бежали по телу. Генералу эти столбы казались надгробными камнями.

Священник дремал рядом с ним, уронив голову на грудь.

Неожиданно шофер затормозил. Священник головой ткнулся в переднее сиденье.

— В чем дело? — растерянно пробормотал он.

Генерал оцепенело глядел перед собой. Машина остановилась перед мостом. Снизу доносилось журчание воды.

— Почему остановились? — спросил священник.

Шофер что-то буркнул про мотор и вышел, громко хлопнув дверцей.

Свет фар шел параллельно перилам моста. Шофер поднял капот и, весь согнувшись, залез под него. Затем вернулся в машину и принялся что-то искать. Мешавший ему мешок он отодвинул в сторону. Потом вытащил мешок наружу и поднял сиденье.

Генерал тоже вылез из машины. Размашистым шагом он стал расхаживать возле нее. Священник сидел неподвижно. Шофер выругался сквозь зубы, продолжая что-то искать внутри. Генерал во второй раз споткнулся о мешок.

Все этот мешок, вдруг подумал он. Из-за этого мешка мы чуть не погибли. До сих пор все было хорошо, но появился этот чертов мешок, и все пошло шиворот-навыворот.

— Этот мешок приносит несчастье, — громко произнес он.

— Что вы сказали? — переспросил священник.

— Я сказал, что этот мешок приносит несчастье, — повторил генерал и в то же мгновение пнул его носком сапога. Мешок с глухим стуком покатился вниз по склону.

— Что вы наделали? — воскликнул священник и выскочил из машины.

— Этот мешок появился не к добру, — проговорил генерал, тяжело дыша.

— Да ведь слава богу, что мы его нашли. Мы его два года ищем.

— Из-за этого мешка мы чуть не погибли, — устало сказал генерал.

— Что вы наделали? — повторил священник и включил карманный фонарик.

— Я не собирался его сбрасывать, черт бы его побрал! Просто пнул.

Они подошли вдвоем к мосту и посмотрели вниз, туда, где клокотала вода. Свет фонариков терялся в бездне.

— Ничего не видно, — сказал генерал.

Подошел шофер. Теперь они глядели вниз втроем.

— Наверное, унесло водой, — сказал генерал. В голосе его слышались усталость и сожаление.

Священник зло посмотрел на него, затем стал светить фонариком, словно выискивая место, где можно было бы спуститься вниз.

Генерал вернулся в машину.

Священник постоял еще, согнувшись, у моста, потом вернулся и он.

Глава двадцать вторая

Заканчивалась неделя. Наступил последний день их пребывания в Албании. Генерал встал поздно. Открыл жалюзи. Утро было пасмурное.

Время приближалось к десяти. В половине двенадцатого должна была пройти панихида, а на семь вечера был назначен банкет.

На столе лежала груда писем, телеграмм и газет, присланных с родины.

Письма были полны, как всегда, разных историй, названий мест, изредка попадались грубые наброски холмов или деревьев. Содержание газетных статей более или менее передавали их заголовки: «Эксгумация армии», «Генерала призраков скоро ждут на родине», «Обещания правительства в связи с возвращением останков».

Он бегло переворошил газеты, но ни одна из них не привлекла его внимания. Глубоко вздохнув, он надел шинель и вышел.

В холле он попросил позвать метрдотеля.

— Вам сообщили о небольшом банкете сегодня вечером?

— Да, сэр, — ответил тот. — В семь часов в третьем зале все будет готово.

Генерал спросил о священнике. Тот уже вышел.

В холле и у стойки регистрации было оживленно. Непрерывно звонили два телефона, у лифта толпился народ. Несколько чернокожих курили в больших креслах, закинув ногу на ногу. Стайка китайцев в сопровождении девушки входила в ресторан. Только что прибывшие новые постояльцы, по виду северяне, стояли в очереди.

Генерал зашел в правый зал, где обычно пил кофе. Свободных мест не было. Впервые за все время своего проживания в «Дайти» он видел столько иностранцев.

Он повернулся, чтобы уйти, и в холле столкнулся с новой группой африканцев, входивших через главный вход с сумками в руках.

На улице под высокими елями стояло множество легковых автомобилей.

С чего это такое оживление? — удивился генерал, спускаясь по лестнице. Он пошел по бульвару направо, в сторону министерств.

На площади Скандербега он увидел множество флагов. На высоких флагштоках, на фасадах министерств и на колоннах Дворца культуры — повсюду висели транспаранты с лозунгами и гирлянды. Он вдруг вспомнил, что через два дня национальный праздник Албании.

Тротуары заполнял народ. Он задержался на мгновение, как и другие прохожие, перед афишами кинотеатра, но мысли у него были заняты другим, и, не успев отойти на пару шагов, он уже забыл, какие там шли фильмы.

Он взглянул на часы. Уже одиннадцать. Перед Национальным банком, позади кафе «Студент», на автобусных остановках было настоящее людское море. Здесь были конечные остановки пригородных маршрутов. Он прикинул, что до церкви, где должна была пройти панихида с чтением De Profundis, всего одна остановка, и решил пройтись пешком. Он шел посреди тротуара, и мысли его невольно возвращались к мешку с останками полковника.

Сейчас он уже не мог отчетливо вспомнить, как все произошло. Он помнил только, что был в ужасно подавленном состоянии, к тому же очень хотел спать. Все его существо словно находилось под гнетом, придавленное тяжелым камнем. А теперь, когда та тяжелая ночь осталась позади, его лихая выходка представлялась совершенно бессмысленной.

В любом случае это дело необходимо было каким-то образом урегулировать. Ему надо обсудить все со священником. У них много солдат ростом метр восемьдесят два, как у полковника. Ну а насчет зубов можно вообще не беспокоиться. Кому придет в голову, что останки полковника подменили? Как ни странно, но возможность договориться со священником представлялась ему все более реальной.