Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
— Если принц Фредерик или принц Кнут вырастут выше отца, придется пристроить башенку к крыше королевской кареты, — смеется покупательница.
— Эдвард говорит, что датчане — самая высокая нация в мире, — вторит ей Генриетта.
— Это наверняка из-за нашего менталитета.
— И хорошего хлеба, — добавляет Генриетта и протягивает болтливой тетке покупки.
Солнечная полоса у ног Ингеборг. Сдвинулась ли она? Ну хотя бы на дюйм?
— Что? — Ингеборг поднимает взгляд.
Генриетта качает головой.
— Ты не поднимешь настроения своим видом, — говорит она и решительно вытирает прилавок. — Давай-ка приберемся тут.
«Она права», — думает Ингеборг, когда Генриетта уходит в помещение пекарни.
И в этот миг открывается дверь.
— Ингеборг… — говорит он.
Он. Похудел. Кажется, скулы просвечивают сквозь золотистую кожу, красные губы притягивают к себе внимание.
Ингеборг не решается ничего сказать из страха, что он исчезнет, но тут за ее спиной появляется Генриетта с метлой в руке.
— Как он сюда попал? Смотри, он пялится на тебя, Ингеборг, — шепчет девушка. — Что же нам делать? Ханс уже ушел? Может, сбегать за Эдвардом?
— Я справлюсь, — тихо говорит Ингеборг.
Она выходит из-за прилавка и приближается к Саню. Останавливается в паре шагов, сознавая, что у них нет общего языка, но есть множество вопросов, которые нет смысла задавать. Она настолько близко от него, что видит кожу на его лице. Она представляла свое настоящее бесконечной чередой противней с одинаковыми булочками и тортами, но теперь ей есть с чем сравнить. Его кожа. Она похожа на хорошо пропеченные булочки. Золотистая, теплая и гладкая — без единой веснушки или родимого пятна, без красноты, морщин или каких-либо неровностей. Такую не найти ни у одного из мужчин Копенгагена.
Генриетта выходит из-за прилавка слева и открывает входную дверь, словно в булочную забрело животное, которое нужно побыстрей выгнать.
— Если тебе удастся уговорить его уйти, я запру за ним. — Она стоит за дверью и смотрит на них.
— Осторожно, — шепчет она, когда Ингеборг огибает Саня.
Минуя Генриетту, Ингеборг выходит на улицу. Она делает двадцать шагов по Фредериксберггаде в сторону Гаммельторв и Нюторв, останавливается и делает глубокий вдох. Потом оборачивается. Сань идет ней. И тогда она начинает смеяться.
31
— Идем, — говорит Ингеборг, и Сань понимает.
Он следует за ней, держась за перила из грубо обструганных досок. Для безопасности тут натянута мешковина. Они находятся на верхнем ярусе строительных лесов, окружающих строящееся здание из красного кирпича, мимо которого он уже проходил. Это здание огромное — оно заметно возвышается над городскими крышами и торчащими тут и там трубами. Ингеборг, не выпуская его руки из своей, указывая на церкви и дома внизу. Он следует глазами за ее пальцем и слушает ее голос. Залезли они сюда по множеству приставных лесенок, а иногда и просто досок; леса потрескивают под их весом и чуть покачиваются, но во всем этот есть что-то безмятежное и дерзкое, будто они стоят в саду и девушка показывает ему цветы на клумбе.
Ингеборг внезапно покатывается со смеху, словно они оба только что заметили что-то ужасно смешное внизу. Сань видит людей на площади, которые выходят из конки и входят в нее. Он не понимает, в чем причина веселья, и его взгляд скользит дальше, к парку. Смех девушки обрывается так же внезапно, как начался. Она серьезно смотрит на него, говорит что-то, чего он не понимает, и тянет за собой дальше вдоль лесов, словно хочет показать еще что-то. Когда они выходят из тени, лучи низкого солнца бьют Саню в лицо с такой силой, что он вспоминает тепло и солнце дома, разве что без привычной влажности. Сань вспоминает, как стоял в порту Кантона и смотрел на вибрирующую серебряную полоску горизонта под синим небом. Его глаза слезились от того, что он долго вглядывался в горизонт, пытаясь разглядеть мир по ту сторону. Теперь он стоит здесь, и все тут совершенно иначе.
Та девушка из хлебной лавки таращилась не столько на него, сколько на Ингеборг, когда та вышла. Прижала ладони к щекам, и Саню совсем не понравился ее взгляд.
Сань замечает, что Ингеборг рассматривает его профиль. Он щурится, потом закрывает глаза. Дыхание такое спокойное и глубокое, что у него возникает иллюзия крыльев, которые поднимаются и опускаются между его лопатками. А потом он чувствует, как ее руки обхватывают его сзади, голова ложится на плечо, грудь прижимается к спине, а бедра — к его бедрам.
— Сань, — шепчет она.
Не успевает он ответить, как начинают звонить колокола. Звук идет от одной из тех церквей, которые она только что ему показывала. И тут же откликается другая колокольня откуда-то за их спинами.
Сань снова закрывает глаза. Ладони Ингеборг перемещаются по его груди поглаживающими движениями, создающими узоры, которые он пытается отследить. Эти узоры — как широкие мазки черной туши по внутренней стороне трепещущих век. Одна ее ладонь остается лежать на его груди, а вторая скользит вниз по животу и крепко сдавливает пах через халат. Потом она с силой тянет его на себя, обхватывает руками и тащит вниз, на доски, покрытые строительной пылью. Торопясь, она задирает его одежду. Под шеей у него поперечная балка, когда она усаживается на него верхом. Говорит по-английски, что любит его, упирается ладонями в ключицы и опускается на член. Сань проводит руками по ее обнаженным бедрам, кладет ладони на выступающие косточки ее таза. Его лицо оказывается то в тени, то на ярком свету, в зависимости от того, как она движется. Вокруг темнеет, и он слышит звук ее дыхания, когда она наклоняется и засовывает язык ему в рот.
Когда она выпрямляется, Сань открывает глаза и сначала видит серо-красное небо — солнце, вероятно, опустилось за здание, — а потом встречается с ней взглядом. Он ищет в ее глазах хоть малейший намек на что-то, но глаза глубоки и темны, они не выражают ничего, кроме того, чем занимается тело.
Она движется быстрее, медленнее, снова быстрее. Сань вжимает пятки и шею в раскачивающиеся доски под собой. Он чувствует себя мужчиной и в то же время восьмилетним мальчиком, заблудившимся в улочках Кантона. Это мальчик растерянно крутится на месте, не зная, где он, и за мгновение до того, как узнает торговую палатку или вывеску, он понимает, что дом близок.
Он хочет запомнить этого мальчика, когда тянется вверх, проводит пальцами по ее лицу и хватает Ингеборг за волосы.
Мешковина на лесах заслоняет от него то, что происходит внизу, и он рад этому. Ингеборг теребит его косичку. Кажется, он задремал, но теперь смотрит на девушку. В полутьме белеет ее щека, испачканная строительной пылью. Она загадочно улыбается.
«Как будто это я во всем виноват, — думает Сань. — Будто мне, а не ей, знакома эта стройка в лесах. Будто это я живу в Копенгагене».
Он касается ее уха и думает, что они находятся не в городе, а внутри раковины. Все, что внизу под ними, есть отдаленный шум океана в глубине изогнутой перламутровой скорлупы, и пока они остаются здесь, все будет хорошо.
32
— Куда ты подевалась? Эдвард сказал, что нужно было вызвать полицейских. Я всю ночь глаз не сомкнула. Ты ходила в полицию? Кричала «На помощь!»?
Ингеборг едва успевает пересечь двор и подойти к заднему входу в булочную, как Генриетта выходит, зажимает ее в углу и начинает допрос. Она мотает головой, но Генриетта продолжает:
— Куда ты увела китайца? Ты убежала от него? Он за тобой гнался?
Должно быть, на лице Ингеборг что-то отражается, потому что Генриетта внезапно замолкает. Может, уголки губ приподнялись в легкой улыбке?
Генриетта поеживается, кончики ее пальцев касаются запястья Ингеборг.
— Что он с тобой сделал?
«Генриетта говорит так, будто меня взяли в заложники, — думает Ингеборг, — хотя правильнее было бы спросить: что я сделала с ним!»
