Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
Глава 10
И вот, что там было написано:
«Ты считал, что я „работаю" на двоих. Может, так и было. Да, разумеется, так и было. Потому что мне нужен был и ты, и он.
Я не совсем понимаю, куда ты делся на этот раз. Мне было больно. Я ощущала себя покинутой, как в детстве, когда только он обо мне заботился.
Я не была нужна никогда и никому. Сирота. Разве ты не знаешь, сколько он для меня сделал? Разве я тебе не говорила, как сложно было в первый год после смерти матери выходить меня, вывести из того жуткого состояния?..
Знаешь, что я сделала в этот раз, когда ты снова исчез, хотя мы договаривались в Кеми, что встретимся снова? Я обратилась к одному человеку. Ты был против проработки кармы. Я всегда выступала за движение вперед.
Ты говорил, что это вмешательство в тонкие дела. Ты говорил, что техника в решении данного вопроса убойна для психики (а твои сюрпризы не убойны были для моей психики?). Я считаю, что это эволюция. Мои письма к тебе — часть работы. Раньше мне хотелось, чтобы ты (при твоем-то складе) давал мне романтику. Сейчас уже нет.
Я пыталась создавать впечатление независимой. Я не хотела никого любить. Хотя порой, конечно, мне хотелось. Во мне жило чувство! Но это была моя защита. В моей жизни было слишком много печали, я была слишком уязвима. И только вам назло я стала сильной, в чем-то жестокой.
Я не хочу больше игр и притворств. Наконец я достигла того, чтобы быть собой и прямо говорить о своих чувствах. Чтобы их признавать, не бояться и менять все то, что мне не нравится. Именно так. И у меня есть, что тебе сказать еще. И у меня есть, что сказать ему. И сейчас я намерена идти до конца. Нет, больше не будет той птички, которую каждый из вас готов был обвинить!»
На этом письмо обрывалось. Я пытался достучаться до Веры по всем видам связи. Бесполезно.
Я стоял и смотрел на единорога в ячейках.
Единорог в ячейках на площади лабиринта перед филологическим факультетом… Сколько кодов скрывалось в этом? Мой бедный единорог, что ты со мной сделал?!
В письме Веры рокотал гром. Я знал, следом она сообщит что-то важное.
Я исследовал каждую ячейку, надеясь найти там еще письмо. Или жвачку. Ведь письмо могло улететь. Его мог кто-то подобрать. Как она не понимала, что его мог намочить дождь. Разве можно в Питере надеяться на ячейку, подобную этой?
Эпистолярная реальность всегда для меня обладала большей интенсивностью, большей глубиной, чем моя собственная жизнь.
Нет, я не верил жизни. Но верил письму. Для меня жизнь была подлинной жизнью (а если честно, гипержизнью, точно там концентрат бытия) только в момент ее воспроизведения на письме. Не верил я и собственному сердцу. Но я внимал, как пилигрим, как раб, его очертаниям на письме, его копии, полученной с использованием родного мне кода. Это болезнь называется литераморфной патологией воспринимающего разума. Разумеется, она так не называется. Но я называл так.
И я затих. Я выжидал следующего письма, зная, что Вера схватила этот нерв и не отпустит его. Что она не материализуется до тех пор, пока не пройдет кульминацию тем образом, который сделает мне больнее всего.
На следующий день в полдень она написала: «Змея».
Петербург населяли множество змей. Его населяло столь великое множество змей, что миссия казалась невыполнимой.
Я пролистывал картинки в сети: Медный Всадник, ограда особняка Брандта (ограда была украшена такими натуралистичными змеями, что просыпался тошнотворный рефлекс), Крылов. Точнее, не сам Крылов, а постамент с разнообразной живностью (на всякий случай я зафиксировал всех животных, которых смог различить по фото). Крылов, конечно, был удобен для писем. Ориентируясь по различным фото, я вычислил расстояние от ограды до живности. Тут тоже плюс.
Потом я вспомнил о кадуцеях. Сначала у меня чуть не случилась истерика. Их пруд пруди. Нет, эта женщина реально демонстрирует свою власть надо мной!
Через кадуцеи я вышел на Меркуриев. Они располагались, как правило, высоко. Не стала бы ведь Вера лезть на фасад Русско-Азиатского банка? Несмотря на то, что с Меркуриями и кадуцеями змеиное поголовье существенно увеличивалось, я осознал, что география поиска не так велика, как казалось изначально.
И тут я уловил сиюминутное и мрачное удовольствие — превосходства над ней: не выходя из гостиницы, не делая даже шага, я залезу в ее голову и пойму, где она оставила письмо. И этот вид пенетрации вызывал волнение. Он был сущностно мне близок. Не менее приятен, чем если бы я всунул в нее свой член. Нет, цыпочка, мы подождем. Мы не торопимся.
Еще около двух часов я разглядывал памятники по картинкам и панорамам с точки зрения удобства помещения в них письма. Или же по географическому признаку. Список все сокращался и сокращался. Через два часа передо мной было три кандидата: Крылов, Минерва и Горгона, что на ограде летнего сада. Тут мне понадобилась некая высшая функция, связанная далеко не с разумом.
Скажу сразу, Вера — человек в части мифологии невежественный. Она не знала о богине войны. Но у меня создавалось ощущение, что Минерва ее вела. Вера как будто находилась под воздействием воинственного женского архетипа, проигрывала его в своей жизни, по крайней мере, на данном этапе.
Сообщение «змея» она направила в 12:05. Да, точно. И я закрыл глаза, вошел в точку «я есмь то, что я есмь», вывел эту точку из себя и путем нагнетания энергии перевел ее в голову Веры (техники Школы, а на самом деле — плагиат из древних практик): и пошли картинки. Вот она вышла из дома. Она не знает, куда идти. Она просто идет. И тут пушки Петропавловской. Что-то разрывается в ней. Она идет уже не столько по тротуару, сколько по звуковой волне, она бессознательно движется к Минерве. Она легко оставляет письмо. И даже не знает, что находится во власти. Она пишет мне: «Змея». Да, она, конечно, не совсем понимает, что с ней происходит.
Я вышел из гостиницы и пошел к Петровским воротам. Там и был припрятан конверт от Веры.
«Был такой случай в моей жизни. Не знаю, как его определить. Могу только сказать: кармический. У него тогда была женщина. Очень красивая. Знаешь, такая копна медных волос, раскосые глаза (просто дым вокруг зрачка, честное слово, даже страшно от таких глаз), высокие и блестящие скулы. Я не знала ее национальности.
Она знала несколько языков, дорого одевалась и говорила так, что он слушал ее… Я ей завидовала. И ревновала. Помню, как мне стало больно, когда он ей подарил пальто из стриженой норки, а мне — какие-то билетики на спектакль в Мариинку. Я порвала билеты при них. И такое взбушевалось во мне, что я прокричала: „Вы не знаете, какое это чудовище! Он спал со мной!“
Я сама не поняла, что сказала и почему. Как будто кто-то вселился в меня. Они застыли. Даже он. Хотя прежде мне ни разу не удавалось вызвать хотя бы малейшее удивление у него. И дальше я почувствовала такую боль и такой стыд, что выбежала из дома. Успела сообразить, что лифт придется ждать, и сиганула к лестнице. На первом, разумеется, он меня ждал. Я попыталась пройти напролом, но он схватил меня. „Домой!“ — прорычал он. Я пыталась вырваться. Он еще более обозленно повторял: „Домой!“
Как вдруг я услышала звук из лифтовой шахты — скоро лифт должен был открыться. „Отпусти, не то…“ — прошипела я, и у меня оборвалось все внутри. Это была угроза, мы оба поняли, чем я ему угрожала. Он тоже повернулся к лифту, и его руки разжались. Я мгновенно вылетела на улицу. У меня не было ключей от маминой квартиры. У меня не было денег. Я выбежала, как была.
Не хочу вспоминать ту неделю скитаний. Это была самая жуткая неделя. Холода, голода, одиночества. Через шесть дней меня подобрали менты. Я уже была не в себе от этой уличной жизни. „Мои родители умерли, мне уже есть восемнадцать, вы не имеете права“, — повторяла я из последних сил. Мне было пятнадцать. И у них уже было мое фото и все данные. Они меня опознали, поэтому и подобрали.
