Под вересковым небом - Танзен Метте
«Фрауке, — мама открывает дверь, — ты не спишь?»
Я стою неподвижно. Смотрю в окно. Жду.
«Не переживай, — мама подходит сзади и мягко кладет руку мне на плечо, — твой отец не глупый. Он наверняка укрылся в старом сарае и ждет, пока буря утихнет».
«А если он не вернется домой ночью?» — Я со страхом оборачиваюсь.
«Тогда вернется рано утром. — Мама садится на кровать, откидывает край одеяла и похлопывает по постели. — В сарае полным-полно соломы, ты ведь сегодня сама видела. Он сможет там уютно устроиться».
«А если нет? Если он уехал на велосипеде и теперь на пустоши…»
Мои слова развеселили маму. Она смеется.
«Ты правда думаешь, что твой отец просто взял и оставил в сарае картину, мольберт и краски? Забрать их с собой в такой дождь он вряд ли бы смог».
Днем, пока стояла солнечная погода, мы с отцом отправились на Люнебургскую пустошь, нагрузив велосипеды вещами. Я проводила отца до сарая, понаблюдала, как он устанавливает мольберт и холст с незаконченным произведением. Потом папа начал смешивать свои драгоценные краски, а я поехала обратно одна. До фермы было недалеко, а отцу нужен был покой, чтобы погрузиться в работу.
Я наконец отхожу от окна. Мама права: папа бы никогда не оставил свои принадлежности для рисования, свою святыню, без присмотра в сарае, куда может зайти любой прохожий.
«Ну же, иди сюда», — зовет мама.
И я иду, ведь я послушный ребенок. Забираюсь в постель, откидываю волосы со лба и натягиваю одеяло до самого подбородка.
Я засыпаю, успокоенная мамой, ее хорошим настроением и уверенностью, что принадлежности для рисования — самое дорогое, что есть у моего отца. Завтра он вернется с нагруженным до отказа велосипедом на ферму — и начнется новый, совершенно новый день. Каникулы!
Но на следующее утро все меняется. Отца нет. Никого нет.
Я спускаюсь по лестнице и зову маму. В ответ — тишина. Я прямо в ночнушке выбегаю на улицу, во двор, и вижу, что же натворила за ночь буря. Ветви деревьев сломаны. Бурые, все еще влажные после дождя листья разбросаны по газону и тротуарной плитке. Прямо передо мной лежит ветка толщиной с руку, оборванная, словно шерстяная нить.
Буря с разрушительной силой прошлась по ферме. Я бегу, кричу: «Эльфи? Пир?» Однако никто не отвечает. Несусь в сарай, толкаю тяжелую дверь, но там тоже никого нет. Ферма опустела.
«Мама!» — зову я изо всех сил.
Наконец до меня доносится чей-то голос: «Фрауке!»
«Эльфи!» — кричу я снова, услышав знакомый голос.
Я бросаюсь обратно, бегу на ферму, издалека узнаю фигуру Эльфи, идущую с улицы. И когда я вижу ее лицо, то понимаю: что-то случилось.
Я подлетаю к Эльфи и бросаюсь прямо к ней в руки, прячу лицо у нее на груди и просто хочу раствориться в этой полноте, убаюканная теплом женщины. Я хочу услышать, как кто-нибудь скажет мне: «Фрауке, все в порядке», «Дитя мое, тише», «Дорогая, все будет хорошо».
Но никто не говорит этих слов. Я слышу лишь обрывки фраз: «Отец… Несчастный случай… Найден… Мать… Больница…»
Совсем немного
— Я не могла оставить эту картину во Франкфурте. Она должна была поехать со мной. — Я облокачиваюсь на один из кухонных шкафов. — Она должна была оказаться вместе со мной на Люнебургской пустоши. Наверное, потому что здесь все и произошло. Здесь отец рисовал, здесь он и пострадал.
— Это твоя любимая картина? — голос Класа стал мягче.
Я киваю.
— Чем закончилась эта история?
Я сжимаю губы:
— Пир, который вместе со своей женой Эльфи владел этой фермой, еще ночью, как только стихла буря, отправился на поиски моего отца. Он нашел его перед старым сараем. Отец был без сознания, лежал под дождем на пустоши. Мы не знаем, что случилось. Может быть, его задела одна из упавших веток, вокруг их было полным-полно.
— Твой отец, — Клас делает паузу, — выжил?
— Его увезли в больницу, он впал в кому. Потом ко всему этому добавилось воспаление легких, ведь он явно пролежал в сырости не один час. Мой отец часто болел, крепким здоровьем в нашей семье отличались только мама и я. — Я пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается.
Клас находит в себе силы выдержать ту тишину, которая воцаряется после моего рассказа. Он берет бокал, делает глоток и ждет, пока у меня появятся силы, чтобы говорить дальше.
— Отец умер от воспаления легких.
Я ощущаю, как к глазам подступают слезы, и удивляюсь собственной чувствительности. С того дня прошло уже много лет.
— Он умер как французский художник Поль Сезанн, — я пытаюсь говорить тверже, чтобы скрыть собственную грусть. — Тот жил в Экс-ан-Провансе, несколько лет назад я была на экскурсии в его мастерской. Непогода застигла его прямо в момент работы. Он переохладился и умер от воспаления легких. Иногда я думаю, что мой отец обрадовался бы тому, что умер как великий Поль Сезанн. Отцу очень нравились его работы. Когда я была маленькой, мы ходили в музей, чтобы увидеть его картины. «Сегодня мы отправляемся смотреть на Сезанна!» — объявил отец однажды утром. То, что Поль Сезанн был художником и давным-давно умер, я узнала только тогда, когда отец, совершенно завороженный, стоял перед его творениями.
Я так четко вижу перед глазами эту сцену, будто все произошло вчера. Страстное увлечение отца живописью было просто невероятным, даже для меня, ребенка. Искусство и ничего, кроме искусства.
— Сколько тебе было лет, когда он умер? — вопрос Класа вдруг вырывает меня из размышлений.
— Десять.
— Ты была очень маленькой. Мой отец умер три года назад, и это было… — Клас на секунду замолкает, подбирает нужное слово, но не находит его и лишь качает головой.
— Послушай, — я вопросительно оглядываюсь по сторонам, — а где Дереза?
— Я догадываюсь, — Клас вытягивает голову и указывает в сторону гостиной, — что она снова на диване. Прогнать?
— Не нужно, я люблю ее.
— А она тебя.
На этот раз я искренне улыбаюсь. Как же хорошо! Я решаю, что на сегодня хватит. Достаточно историй о прошлом. Вот только оставаться одной мне сейчас не очень хочется.
— Ты голоден? Я сегодня ездила на рынок и купила много всего.
— Звучит заманчиво.
— Что думаешь насчет салата из козьего сыра и диких трав? Сегодня в ассортименте у Лив были сырные шайбы с медом. Я хочу запечь их. К сыру есть хлеб на закваске из пекарни моего, — я хитро улыбаюсь, — любимого пекаря.
— Ну, раз так, — Клас тянется за бутылкой, — тогда любимый пекарь с удовольствием нальет тебе еще вина.
Клас наполняет бокал, потом подходит к серванту:
— Чем я могу помочь?
— Помой травы.
Я открываю холодильник, достаю из него все, что нам может понадобиться. Нахожу даже баночку оливок, о которой совсем забыла. Ставлю ее на стол.
— Для поддержания рабочего духа, — говорю я и отправляю одну оливку себе в рот. — Весьма недурно!
— Какие-то у тебя старомодные фразы, Фрауке.
— Мне все равно. — Я проглатываю оливку. — Думаю, ты достаточно стар, чтобы меня понять.
— Ну-ну-ну!
Клас грозит мне указательным пальцем, потом хватает кулек с дикими травами, вытряхивает их и наполняет мойку холодной водой.
Я разогреваю духовку и достаю из упаковки сыр. «Хорошо, что я купила на двоих», — размышляю я и мысленно благодарю Лив.
— А эти шайбы действительно хороши, — Клас указывает на сыр. — Кстати, мед Лив получает от…
— Профессора-пчеловода, я в курсе.
— Посмотрите-ка, — мужчина погружает салат в воду, — кто-то здесь уже во всем разобрался.
Я ухмыляюсь и наслаждаюсь нашей маленькой перебранкой, прекрасным настроением на кухне, вином и совсем немного — мужчиной рядом. Вот только одна мысль по-прежнему тревожит меня.
— Я не очень часто рассказывала историю про отца, — начинаю я и на секунду задумываюсь, знает ли Юстус ее целиком. — Большинству людей известно только, что он умер молодым от воспаления легких.
