Вскормленная - Бродер Мелисса
– Вот как? – ответила я.
Сидящий напротив любитель НОР Эндрю делал вид, что составляет для клиента Офера информационный бюллетень. Темой недели было «Пробы и токсичная мужественность». Видно было, что он на нас поглядывает из-за своего компьютера. Джейс на вкус Эндрю слишком коммерческий, но слава есть слава. Внимание Джейса придавало мне в глазах Эндрю некоторую загадочность.
Мне все равно Эндрю не нравился и его глаза тоже, но все-таки это глаза. А каждый взгляд, в котором моя оценка возрастает, вызывает у меня чувство какой-то проверенности, типа я оправдываю свое существование. Но вот чего я бы не хотела – это чтобы Офер видел, как я говорю с Джейсом.
– Я как-то брал бургер у «Касселса», – сказал Джейс. – Лучший, которые вообще в ЛА есть. На поздний вечер после «Это шоу – отстой» это просто необходимо.
Джейс хочет быть моим приятелем? Приятель мне совсем не нужен. Может быть, он просто мне сочувствует, когда видит в этом приниженном положении – ассистентка, помощница, «обслуга». И разница наших положений никак не укладывается в его огайскую систему ценностей. Ему надо было делать вид, что мы на равных, что у нас действительно есть что-то общее. И похоже, он решил, что общего у нас – это говядина.
– А меня заинтриговало, что он подошел к твоему столу, – сказала Ана в перерыве на чай. – Интересное поведение.
Мне непонятно было, морочит она мне голову или нет. Но ее слова меня несколько смутили. Она снова начала со мной сплетничать, но у меня возникало подозрение, что все ее слова с двойным дном – будто они относятся и ко мне тоже. Когда она называла Кайлу «жирной нескладехой», я не была уверена, что она говорит только о Кайле. Иногда мне казалось, что она надо мной смеется прямо мне в лицо, будто она стала «мы», а я – «они», и шутка была в том, что я не знала, кто теперь кто. Я решила, что ее замечание – некоторая подготовка. Она хотела, чтобы я увлеклась – и она снова меня проколет как воздушный шарик.
– Он актер, – ответила я. – И всегда выглядит заинтересованно.
– И правда, почему бы ему тобой не заинтересоваться? – спросила она со смешком, толкнув меня слегка в плечо. – Ты интересная.
Смешок этот был двусмысленным. Она могла так и демонстрировать женскую солидарность, и поднимать меня на смех. Но хлопок по плечу был спортсменский: поздравление и дружелюбие. Типа, мы в одной команде. Кажется, она искренне меня одобряла. Но только за что конкретно?
У Аны всегда такой вид, будто она на актеров, на всю голливудскую сцену смотрит несколько свысока. Она в этой отрасли зарабатывает деньги, но во всем остальном показывает, что интеллектуально куда выше всего этого. Может быть, когда-то давно она была идеалисткой, но когда муж ее оставил, она прекратила вкладываться в голливудскую мифологию и всю ее списывала одним словом – «глупость».
Я не углублялась в размышления, не скрывается ли под этой бравадой чувство слабости, потери, страх, что она на самом деле не выше, а ниже этого. Мир этот она отвергла, чтобы он не отверг ее вновь. Но это не значило, что у нее нет тайного желания в нем жить.
Глава сорок первая
Сил на фитнес у меня после работы не осталось, но я зажевала две никотиновые жвачки сразу и все-таки поехала. Когда переоделась для тренировки, оказалось, что мои спандексные шорты стали так тесны, что сложились в паху «пальцем верблюда». И так и остались. Каждый раз, как я их поправляла, они врезались снова, и уже глубже.
На эллиптическом тренажере я не стала им мешать об меня тереться и почувствовала, что завелась. Нового типа завод или очень старого – животная похоть, будто я впервые открыла мастурбацию и предаюсь ей каждый день. Такой завод ощущается просто как голод. Я совсем оголодала и не понимала, что же мне нужно, еда или секс. Может быть, то и другое сразу. Все последние пищевые вольности зарядили меня сексуально, пробудили, но что же они разбудили конкретно, вульву или душу? Душа меня пугала. А вдруг она у меня чудовищна? Если у человека душа чудовищна, надо ли все же ей подчиняться?
Я пересела на велотренажер. И пока крутила педали, промежность терлась о кожаное седло, и я чувствовала, как от лобка расходится восхитительное тепло. Седло тренажера было спереди как рог, и он выпирал у меня впереди как член. Я это сразу приняла, у меня теперь свой толстый член, и я хотела его оживить, сказать над ним благословение. Франкенхрен! Пенис, сделанный из велосипедного седла. Я начала тихо читать все ивритские молитвы, которые сумела вспомнить.
– Нун, гиммель, хе, шин, нут, гиммель, хе, шин, – шептала я, интонируя буквы с дрейдла в такт вращению педалей.
– Осех шалом бимромав, ху яасех шалом алейну, – пела я про себя на старую знакомую мне мелодию. Но мне неловко было использовать бабушкину любимую песню, чтобы оживить какой-то пенис.
– Эц хаим хи ламахазиким ба, ведомехеа ме’ушар! – мурлыкала я про себя, выдавая захватывающее исполнение песни древа жизни.
И вдруг я ощутила себя невероятно мощной – будто действительно ожил мой член. Я себе представила, крутя педали, что Ана мне отсасывает. Впервые у меня не было колебаний, когда я вызывала ее в сексуальной фантазии. Как будто член защищал меня от осуждения.
У меня была над ней полная власть. Она смотрела на меня, а я дразнила ее, касаясь им ее лица, и она умоляла меня дать его лизнуть. И когда я наконец согласилась, буркнув: «ладно, соси», – я будто делала ей одолжение. Она меня облизывала и сосала, и две вещи меня стимулировали: ее рот и моя новообретенная доминация. Я стала созданием совсем иного рода, неким новым существом, которое я же и вызвала. Это существо было женщиной, но женщиной такой храбрости, которой у меня, как я думала, не было. Я стала женщиной порыва, женщиной инстинкта. Женщиной наслаждения и женщиной уверенности. Женщиной аппетита, рычащим зверем. Человеком.
Я крутила педали, закрыв глаза, продолжая тереться о седло. И представляла себе, что Ана скользит по моему члену грудями, трет меня сосками, ахает, будто кончает от одного только прикосновения. А ее соски были как два клитора, я хлестала по ним своим органом, потом им же – ее по лицу. Оно было серьезным, жаждущим, она умоляла меня всунуть ей внутрь.
И в этот момент фантазии я налетела на что-то типа «выбери себе приключение». Один путь – это был лизать ей вульву. Мне очень хотелось ощутить ее вкус. Другой – оставить ее мучиться, я никак не хотела помогать ей намокнуть. Мне хотелось знать, что намокла она сама по себе, спонтанно, от одного моего вида и прикосновения. Я хотела, чтобы она от меня так пьянела, что стала бы рекой сама.
И наконец я остановилась на варианте А: лизать. Чего мне лишать себя вкуса этого эликсира? И я стала вылизывать ее сочащуюся промежность, вылизывать как следует, но собственную реакцию очень хорошо сдерживая. Незачем ей знать, какое я получаю от этого удовольствие. С виду я была как заносчивая дочка, а не непреклонный солдат, и просто неохотно делала свою работу. Но внутри я купалась во вкусе Аны: медь, как причастная чаша с погибшего корабля на дне океана.
Сейчас она с плачем молила дать ей его. И я решила, что буду иметь ее сзади. Повернула спиной к себе, нежно укусила за ягодицу, полную, но обвисшую с возрастом, и от этой обвислости я завелась еще больше. Стала массировать эти бугры, открыла их как книгу и устремилась прямо к отверстию (чудесный оттенок темно-красного, виноград без косточек). И прямо туда его и направила, остановив у входа. Она застонала, но не от боли.
– Пожалуйста! – молила она. – Пожалуйста!
Когда я почувствовала, что она достаточно уже просит, то пустила в ход Франкенхрена.
Она застонала от восторга и стала елозить по нему туда и обратно по всей длине, так что мне почти не приходилось толкать. А мне этого хотелось. Ухватив ее за бедра, я ее остановила.
– Брось дергаться на хрен!
И силой собственных бедер впихнула в нее поглубже.
