Башня - Дмитриева Мария
Она только хмыкнула на это, и я постарался поскорее закончить разговор. Уговорить меня она пыталась еще месяца три — потом постепенно все успокоилось. Затихло.
«Может, она права была», — думал я иногда, когда роман не шел и я сидел, перечитывая в который раз уже написанный текст. Спотыкаясь на каждом огрехе. «Была права, — повторял я, словно специально пытался себя растравить. Чем ближе роман был к концу, тем яростнее я за это хватался. — И эти два года я потратил зря. Зря из института ушел. Зря ограничивал себя во времени и в деньгах. Работал непонятно где и непонятно ради чего. Теперь так и буду всю жизнь официантом или курьером».
Мне было двадцать три года, когда я заканчивал писать роман. С работой тогда было туго, и я перескакивал с места на место. Когда деньги заканчивались, занимал у друзей; Игорь с Катей, бывает, готовили что-то на всех, угощали меня — в общем, на жизнь мне кое-как хватало.
В конце июля бар, где я тогда работал, прогорел и закрылся, и нового места я искать пока не стал. У меня оставалось два месяца, чтобы закончить роман, — я сам перед собой поставил этот срок, иначе не закончил бы его, вполне возможно, никогда. Привязал его к сроку подачи работ на крупный конкурс.
Вставал я теперь поздно и сразу садился писать; по вечерам, когда у меня совсем не оставалось сил, я выходил на улицу и шел каждый раз до ближайшего сквера. В это время обычно включали фонари; один из них стоял в сквере под кленом и освещал ему листья. Я любил смотреть на то, как они пересекаются — один лист накладывался на другой, и эти места были темнее и мягче по цвету. Если поднимался ветер, пятна света начинали дергаться, переползать, и дерево тогда оживало. Двигалось, мельтеша и вздрагивая, как стайка рыб. Еще немного — и оно уплывет от меня, и вода сомкнется за ним. Я стоял там минуту или две и шел домой. Иногда представлял себе, как по тому же самому маршруту, где я хожу, идет пожилой, сгорбленный от времени писатель. Каждый вечер он приходит в этот сквер и смотрит на клен; делает какие-то пометки в своем блокноте.
Я даже думал взяться за эту тему, когда закончу роман: коротенький такой рассказ, и по сюжету я все еще работаю в баре у дома. Писатель часто заходит туда; он сидит за дальним столиком, в полутьме, и что-то строчит без конца в своем блокноте. Один раз, выходя покурить, он оставляет его на столе; я подхожу убрать пустой бокал и быстро, пока никто не видит, просматриваю написанное в блокноте. Это заготовки для рассказа, и рассказ обо мне — в нем я сочиняю историю о писателе в сквере.
Что-то подобное у меня часто вертелось в голове, пока я гулял. Чаще всего случайные сюжеты, но иногда приходил удачный образ для романа или намечался абзац. Или только отдельная фраза — я успевал прокрутить ее с десяток раз, проиграть на разные лады: когда я заходил в квартиру, она была уже готова.
Я сразу садился писать и работал еще часа два или три. Выпивал перед сном: в последний месяц до дедлайна я плохо спал и начал пить каждый вечер, чтобы успокоить нервы.
В какой-то момент Катя прознала про это — ругалась, конечно, говорила мне, что я угроблю себя. Я вяло поддакивал ей — если повторить несколько раз, что ты все понял и она права, она довольно быстро оставит тебя в покое.
— И вообще, если это бессонница, тебе надо к врачу сходить, — она наседала все больше, и я все активнее кивал. — Сейчас всякие техники есть. Вон у меня подруга медитирует каждый вечер.
— Да не бессонница это, это называется алкоголизм, — Игорь просунул голову в дверь — подслушивал что ли? Всегда он так — возникает в самый неподходящий момент. Берется неизвестно откуда. — А алкоголизм от безделья. На работу ему надо идти.
Что я мог на это сказать? То, что я книги пишу? В моем окружении это почти никто не считал за работу.
— Надо, — сказал я. Мне было совершенно не до них. Они поскандалят — а я не смогу потом писать весь вечер. — Надо, конечно. И я пойду, когда закончу роман.
— Если закончишь, — Игорь хмыкнул; потоптался немного в дверях.
Я кое-как отделался от них и сел писать. У меня оставалась неделя до дедлайна.
Роман был давно закончен в черновом варианте, и я в который раз переписывал его. Исправлял. Выкидывал куски, вставлял что-то другое вместо них, и от первоначального романа у меня оставалось не так много — только этот хлипкий, давно расшатываемый мной каркас. Герои. Какое-то количество удачных фраз и несколько фрагментов, оставленных пока в покое. Все остальное видоизменялось десятки раз — и все же это было не то, и я не знал, что нужно сделать, чтобы оно стало тем — или приблизилось хотя бы. На миллиметр. Потом еще на один — так, как гипербола движется к оси. Становится все ближе к ней, но так и не сможет никогда ее коснуться.
Я закрывал глаза и видел перед собой эту ось — не саму ось, конечно, скорее, идею оси. Чем ближе ты к ней, тем острее ощущаешь, насколько тебе далеко, и нужно сделать что-то — что угодно, — чтобы не поддаться этому чувству. Уступишь ему немного, и оно парализует тебя. Поглотит — и ты уже не сможешь написать ни слова. Я пытался заглушить его. Все больше пил, и по ночам мне начали сниться кошмары. Я все время куда-то бежал в этих снах, и нечто темное валилось на меня — падало откуда-то с неба. «Снег, — понимал я постепенно. — Черный снег». Каждая снежинка была плотной, как уголек; они падали мне на плечи, на лицо, и так и оставались там лежать, не тая.
Телефон зазвонил около часа дня. Я все еще спал, и звук никак не хотел помещаться мне в голову. Затих в какой-то момент, выждал несколько секунд — и опять зазвучал. Я нащупал телефон на тумбочке и поднес как можно ближе к лицу — иначе без очков мне ничего не разглядеть. «Лара», — высвечивалось на экране.
— Привет, Лара.
— У тебя голос хриплый. Спал что ли? — и тут же, не дожидаясь моего ответа, она продолжила: — Я прочитала то, что ты мне прислал.
— А, это… Ну ты быстро.
— Да там немного совсем. Встала и сразу села читать. Сделала кое-какие пометки…
— Пометки? — перебил я ее.
— Ну ты же собираешься работать над этим дальше…
— Вообще-то нет. В последнее время я почти не пишу. Так только, для себя… Если что-то найдет, сделаю, бывает, набросок. А что-то законченное писать особого смысла нет.
— Почему?
— Да так…
Мне в общем-то редко задавали этот вопрос; но, если задавали, я пытался уйти от ответа. С тем романом, который я закончил в двадцать три, у меня так ничего и не вышло. Еще год я на что-то надеялся: рассылал по издательствам, ждал, что они мне ответят; параллельно, пока еще верил в себя, работал над «Башней» — но в конце концов забросил и ее.
— Времени нет? — спросила Лара.
— Время как раз-таки есть.
— А что тогда?
— Ну, как тебе объяснить… Сил больше нет. Не верится, что что-то может получиться в итоге — ведь столько раз уже через это проходил. Писать. Отправлять в редакции. Складывать в письменный стол — а вдруг кто-нибудь когда-нибудь опубликует?
— И ты решил бросить?
— Да. Получается, так.
Лара на том конце вздохнула.
— Грустно как-то, — сказала она, и я поймал себя на мысли, что она первая, кому я все это рассказал. О творчестве я редко с кем говорю, а если разговор все же заходит, я чувствую себя неловко. Прячусь. Стараюсь найти новую тему: мне трудно вынести, когда в этом — самом личном, интимном даже — другие начинают оценивать меня. — Грустно, — повторила она, — время-то есть. Мне кажется, могло бы что-то получиться. Пока есть время, многое возможно…
— Свободное время?
— Нет. В принципе — время. Время до смерти.
— А, ты про это… Это, по всей видимости, есть…
— Должно быть. По крайней мере, надо всегда рассчитывать на это.
— Надо, пожалуй.
Мы помолчали какое-то время, потом она начала говорить про мой фрагмент — хвалила в основном, но я все равно чувствовал себя при этом как-то странно.
— Ладно, — сказала она наконец, — я пойду. Если захочешь посмотреть на правки, загляни в почтовый ящик.
