Башня - Дмитриева Мария
— Вот здесь, — Лара высветила обугленный фонарный столб; он был метра на два ниже, чем другие фонари, и верхний край у него был сильно изрезан. — Сожгла его. Непонятно только зачем.
— Злится, наверное, — сказал я неожиданно сам для себя.
— Да. Она не может не злиться.
Лара достала из сумки платок, потерла столб — ткань достаточно быстро стала черной.
— Ладно, пойдем. Я все равно его не ототру. Жаль только, что люди с утра придут — заметят.
— Никто не поймет, что это башня.
— Надеюсь, что нет.
Мы спустились в метро. Когда заскакивали в поезд, рюкзак у меня застрял в дверях — край его так и торчал наружу до следующей станции.
Лара села. Голову опустила — так, что, стоя, я почти не видел ее лица; руки сцепила на коленях. Нервически, как это часто у нее бывало, перебирала пальцами. Когда я подсел к ней и попробовал заговорить, она только кивала, и я замолчал. В вагоне мы были одни. Под соседней скамейкой кто-то оставил бутылку воды; когда поезд трогался, она начинала кататься по полу.
На Воробьевых горах мы вышли и спустились к реке. Людей здесь обычно много, но в такое время все уже разошлись; только метрах в тридцати от нас, у самой воды, оставалась еще компания студентов. Лара села к ним спиной; оборачивалась пару раз, когда они смеялись особенно громко.
— Если тебе некомфортно, можем уйти. Найдем другое место.
— Не стоит. Мне нужно привыкать.
Я налил нам шампанского, и мы молча выпили.
Через некоторое время они ушли. Я думал, Лару это должно было приободрить, но она была все так же подавлена. На мои вопросы отвечала односложно, невпопад, потом вдруг резко встала с пустым стаканом в руке.
— Давай выпьем еще. За башню.
— За башню?
— За то, чтобы она отпустила меня наконец.
— Хороший тост.
— Только подлей мне — у меня пустой стакан.
— Слишком быстро не пей.
Я налил ей, и она проглотила все залпом, как водку. Снова села. Мы говорили о какой-то ерунде, и ее, кажется, понемногу отпускало.
— Червь успокаивается, — сказала она.
— Какой червь?
— Ну, знаешь, червь… Тот, что сидит там, внутри, и гложет тебя. Покусывает понемногу за нервы… В башне он был тише. Спокойнее. Иногда я вообще забывала о том, что он есть.
Она подняла с травы палочку и начала чертить что-то на земле. Я пригляделся: две прямые линии, внизу извилистая, загибается, выписывает вокруг них петлю.
— Башня и червь, — сказала она. — Напишешь как-нибудь книгу о башне?
«Знает», — промелькнуло у меня в голове. И тут же, вслед за этим: «Какая странная мысль… Как мне могло показаться, что она это знает?»
— Уже пишу, — ответил я. — Писал, вернее, некоторое время назад. Примерно за год до нашего знакомства.
— Писал? О башне? — Что-то пробежало по ее лицу — быстро, как судорога, и оно тут же разгладилось опять. — Вот оно как… Теперь понятно. Это все объясняет.
— Что объясняет?
— Почему ты оказался тогда у башни. Почему она выбрала тебя…
— Просто совпадение… Бывает же так.
— Не думаю. Все это… слишком связано друг с другом.
— Да и образ там совсем другой…
— Какой?
— Вавилонская башня. О том, как у людей смешались языки…
— Да, я знаю. И у каждого народа появился свой.
— У меня — у каждого человека.
— Это еще… лучше, — сказала она, запинаясь. — Это… прекрасно. — Потом открыла сумку и какое-то время рылась там. Достала скомканный листок — вроде чека из магазина — написала что-то на обратной стороне: — Возьми.
— Что это?
— Мой адрес… как же это… электронной почты… Отправь мне туда какой-нибудь фрагмент…
— Так он у тебя есть? Имейл?
— Пришлось завести. Хотя я, конечно, не хотела.
— Боишься, что будут шпионить?
— Конечно, — ответила она совершенно серьезно, и мне стыдно стало, что я ее об этом так спросил. — Пока вроде ничего, обошлось. Я стараюсь быть предельно осторожной. Избегать всех, кто может запомнить меня.
— Это кого?
— Ну, в первую очередь соседей… Но мне повезло с тем, что лестница у нас отдельно. Я всегда там хожу, а они в основном ездят на лифте — вот и не пересекаемся почти. Хотя иногда… Иногда хочется чем-то выдать себя… Ну, знаешь, шум поднять. Или вот то, что ты сегодня сказал…
— А что я сказал?
— О пианино. О том, что я могла бы играть на пианино… И меня это как-то… зацепило. А почему бы и нет? Куплю себе пианино, научусь играть по самоучителю. Сначала что-нибудь попроще, а потом, может, и до Баха дойду. Мне кажется, Бах хорошо подходит, чтобы играть по ночам, когда ты не можешь заснуть.
— По ночам? А как же…
— О-о-о, — она перебила меня. Протянула какое-то время это «о» — пока она тянула его, я понял, что она уже достаточно пьяная. — Соседи, конечно, возмутятся. Начнут стучать по водопроводным трубам. Поднимут шум. Ну, я на самом деле и не буду больше играть. Мне просто хочется хотя бы раз их разбудить.
— Зачем?
— Ну, как тебе объяснить… — она повернулась ко мне; взгляд у нее был расплывчатый и мутный. — Пока я жила в башне, я иногда пела по ночам. Просыпалась среди ночи, включала музыку и пела. Там этим никого не потревожишь. И иногда… иногда мне становилось обидно от этого. Так хотелось потревожить кого-нибудь… Странно получается, да? Если наше существование никого не тревожит — ну совсем никого — кажется, что его как будто бы и нет. Оно тогда выходит… недоделанным.
— Недоделанным? — переспросил я. — Может быть. Если честно, никогда об этом не думал.
— Зря, — она передвинулась немного ко мне и случайно задела коленкой. — Подумай. Это… это примечательная мысль…
— Да, — ответил я машинально. Не отрываясь, смотрел на нее: она сидела, откинувшись на руки, запрокинув голову назад. Я бы мог наклониться к ней и поцеловать ее в шею.
— Небо и в самом деле темное, — сказала она. — Первый раз вижу такое темное небо.
— Облака, наверное…
Я уже плохо соображал. Тело ее было выгнуто, напряжено, и под платьем четко прорисовывались груди.
— Да. Облака, — она выпрямилась. Неуклюже — руки у нее слегка тряслись — налила нам обоим шампанского. Оно начало перетекать через край, ей на руку, и она поставила стакан на плед. Стала облизывать пальцы — я отвернулся.
— Тебе… хватит, наверное, — сказал я, спохватившись, — на первый раз. Не стоит так много пить.
— Не надо меня опекать.
В глазах у нее что-то сверкнуло.
Я пожал плечами:
— Как хочешь.
Она отпила немного, потом вертела в руках, рассматривая со всех сторон, свой стакан.
— Червь умрет, — сказала она еле слышно, видимо, самой себе, и рассмеялась так же, куда-то внутрь — я даже не понял сначала, что это смех. Думал, она закашлялась, хотел похлопать ее по спине — и только потом, увидев выражение ее лица, я догадался, что она смеется.
— Червь умрет, — повторила она немного громче. Потом, отсмеявшись, повернулась ко мне — лицо ее было совсем близко.
— Лара… — сказал я.
Она резко вскочила, не дав мне договорить.
— Как-то мне нехорошо…
— Хочешь домой поехать?
— Да… Пожалуй…
Она закрыла рот рукой. Отбежала, пошатываясь, чуть не падая, на несколько шагов.
— Не смотри! — крикнула она, и я отвернулся.
Ее рвало довольно долго. Я уже хотел подойти к ней, но она в этот момент вернулась сама. Лицо ее было очень бледно.
Я покидал быстро вещи в рюкзак и вызвал такси; когда оно подъехало, открыл перед Ларой дверь — мне показалось, что ей не захочется ее касаться. Она осторожно села. Прошептала короткое «здравствуйте» — куда-то в пол; я не уверен даже, что таксист его расслышал. Пока мы ехали, Лара сидела практически не шевелясь и смотрела в окно; замерла, вжавшись всем телом в сиденье.
— А адрес? — спохватился я в какой-то момент. — Я вбил на автомате свой.
— Оставь свой.
— Можно поменять сейчас.
— Не надо. Оставь.
Таксист услышал. Подмигнул мне в зеркало; губы у него сложились трубочкой — так, словно он хотел присвистнуть, но удержался в последний момент. Лара, я думаю, не должна была это заметить.
