Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль
— То, о чем вы говорите, они как раз и называют бдительностью, — сказал священник.
Он продолжал рассуждать, но генерал его больше не слушал.
— По-моему, мы слишком много говорим о них, — сказал он наконец. — Какое нам, собственно, дело? Перебьют они друг друга чуть раньше или чуть позже?
Священник развел руками.
— Не лучше ли нам заняться своими проблемами, — продолжал генерал, — собственной чертовой работой, которая высосала у нас всю душу, а конца ей так и не видно? Вы не замечаете, что мы топчемся на месте? Вам не кажется, что есть в ней нечто мрачное, какая-то роковая обреченность?
— Нет, — сказал священник, — не думаю. Это высокая миссия.
— Мы как опухоль, пустившая метастазы, — продолжал генерал, — только мешаем людям, не даем им работать.
— Вы говорите о том случае, когда из-за наших раскопок на несколько дней задержался пуск водопровода?
— Нет, — ответил генерал, — не только. Есть что-то противоестественное, отталкивающее в том, что мы делаем.
— Не могу с вами согласиться, — сказал священник.
— А вы никогда не задумывались, что, возможно, солдаты, которых мы ищем с таким усердием, этого вовсе не хотели бы?
— Это нонсенс, — сказал священник. — Наша миссия настолько гуманна, что любой мог бы гордиться участием в ней.
Генерал подумал, что тот сейчас заведет речь о духовном служении и о потустороннем свете, вспыхивающем там, где начинаются владения смерти. Но лицо священника оставалось суровым.
— И тем не менее есть в ней что-то ненормальное, какая-то насмешка.
— Нет, — возразил священник. — Ничего подобного. Возможно, у вас, как у военного, есть свои причины ощущать душевное беспокойство.
— И что же это за причины? — спросил генерал.
— Стоит ли нам это обсуждать? Возможно, вы и сами не хотите их осознать?
Генерал натянуто улыбнулся.
— Опять психология? Мне кажется, вы одержимы психоанализом. Я знаю, о нем много идет разговоров, но если честно, я так толком и не разобрался, что это такое. Мы, военные, не большие любители подобных тонкостей.
— Ну что ж, — священник сделал жест, словно говоря «кому что нравится».
— И тем не менее, — продолжал генерал, — как же вы объясняете мое тяжелое душевное состояние? Я люблю слушать ваши рассуждения, вы красиво говорите. Даю вам слово, я не обижусь, что бы вы ни сказали.
— Если вы настаиваете, могу поделиться своим мнением по этому поводу, — спокойно проговорил священник. — На вашу психику постоянное давление оказывает один факт: в глубине души вы сожалеете, что это не вы командовали нашими войсками в Албании. Считаете, будь это вы, возможно, все пошло бы по-другому, вы не привели бы солдат к разгрому и гибели, а смогли бы их спасти. Поэтому вы часто разворачиваете карты и часами сидите над ними. Вы страдаете из-за каждой проигранной операции, переживаете заново каждое поражение и подсознательно ставите себя на место злосчастных офицеров, постоянно представляя себе совершенно невозможное: как поражения превращаются в победы.
— Довольно, — прервал его генерал. — Уж не принимаете ли вы меня за психически больного?
Священник улыбнулся.
Генерал помрачнел.
— У меня нет никаких скрытых мотивов, — медленно проговорил он. — Я вовсе не наивная девушка, полагающая, будто собирать останки солдат — это нечто вроде оперетты. Я прекрасно знал, что это грязная и тяжелая работа.
Он говорил правду. С самого начала он понял, что перед ним стоит экстраординарная задача. Как сказал ему министр, в этом деле ему должны помочь любовь и ненависть. Когда он вернулся домой из военного министерства, в тот день, когда на него возложили эту миссию, в душе у него играла музыка. Музыка одновременно печальная и торжественная. Затем он открыл досье и принялся перелистывать бумаги. Он ощутил, как из этих длинных, бесконечных списков на него дохнул ветер ненависти и мести. Он подошел к глобусу и нашел Албанию. Он испытал невольную радость оттого, что она оказалась такой маленькой — всего лишь точкой на глобусе. Затем он содрогнулся от ненависти. Эта маленькая точка погубила столько наших прекрасных и храбрых сыновей. Ему не терпелось как можно скорее отправиться в эту, как рассказывали, дикую и отсталую страну. Он бы явился к этому народу, который представлялся ему в виде толпы первобытных аборигенов, и презрительным взглядом дал бы понять: посмотрите, что вы натворили, дикари. Он рисовал в воображении торжественную отправку останков солдат на родину и мысленно видел удивленные, смущенные глаза албанцев, — так смотрит человек, нечаянно разбивший ценную вазу и теперь с сожалением разглядывающий осколки.
— И все же я испытывал гордость, — проговорил генерал усталым голосом, продолжая нить своих размышлений, — мы пронесли бы сквозь эту толпу гробы наших солдат, доказав им, что даже наша смерть прекраснее их жизни. Да, именно так я тогда думал. Но мы прибыли сюда, и все оказалось по-другому. Вам это известно даже лучше, чем мне. Сначала исчезла гордость, потом величавость, затем рассеялись и остальные иллюзии, и вот теперь мы бредем тут среди всеобщего безразличия, два жалких шута, продолжающих играть в войну, более несчастных, чем все, кто воевал и был побежден в этой стране. Разве не так?
Священник ничего не ответил, и генерал пожалел, что разоткровенничался.
Некоторое время они шли молча, на тротуар падали и падали последние листья. Генералу было плохо и одиноко. Он не хотел больше говорить на эту тему. Он с большей охотой обсудил бы тоскливые дни, проведенные среди ущелий, под проливным дождем и пронизывающим ветром, ледяные взгляды крестьян, одетых в черную домотканую одежду, ту ночь, когда священник испуганно закричал во сне; поле боя, исчезнувшее под водохранилищем новой гидроэлектростанции, так что могилы тоже оказались под водой, и в сумраке вода казалась красной, кроваво-красной, и, наконец, тот череп, у которого все зубы были золотыми, и когда рабочие достали его, зубы засверкали на солнце, и почудилось, что череп цинично насмехается над происходящим.
В канавах по обе стороны дороги было полно желтых листьев, а статуи большого парка, казалось, мерзли среди голых деревьев.
Поднявшись на вершину, они увидели раскинувшееся среди холмов искусственное озеро, длинное, со множеством больших и маленьких заводей. На вершине холма стояла церковь, к ней тесно прижалась круглая танцплощадка, вокруг которой вздымались высокие кипарисы, шелестевшие на ветру. Неподалеку были свалены в большую кучу пустые ящики с надписью «Пиво Корча».
Они повернулись к озеру спиной и стали разглядывать Тирану. Плащ генерала трещал от ветра.
Генерал смотрел на Большой бульвар, разделявший город на две части. Раскачивавшийся тополь закрывал одной из веток то здание Совета министров, то здание Центрального комитета. Когда порывы усиливались, ветка пролетала над большими городскими часами, словно приклеенными к минарету, и закрывала часть площади Скандербега, почти доставая до Национального банка.
— В той книге об Албании говорилось, что Большой бульвар Тираны был построен таким образом, чтобы напоминать имперскую секиру, — проговорил генерал, показывая рукой вдаль. — Я уже несколько минут пытаюсь уловить сходство, но совершенно его не нахожу.
— Всмотритесь внимательнее, — сказал священник, — бульвар — это ручка секиры, высокое здание ректората — конец рукояти, торчащий над обоими лезвиями, Институт искусств напоминает заднее узкое лезвие, а стадион, — священник показал рукой направо, — переднее закругленное лезвие.
— Одним словом, это как бы наша печать, поставленная в центре их столицы.
— После войны, когда коммунисты впервые поднялись в воздух на самолете, они заметили сходство и, конечно, постарались его ликвидировать, хотя это было и нелегко.
Они шли мимо церкви по асфальтированной дорожке. Возле нее на одной из скамеек сидели парень и девушка. Она с затуманенным взглядом положила голову ему на плечо, а он гладил ее колени.
— Пойдемте обратно, — сказал генерал. — У меня замерзла спина.
