Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
Ульяна слушала вполуха, думала о Саше, и только когда там штурмовые части упомянули, тогда подключилась, а потом опять поплыла. Хотя радио надрывалось, нового там ничего не говорили, поэтому это все было Ульяне как шум мотора, как шум прибоя. А вот баба в кофте вдруг врезалась:
— Слушайте, ну можно музыку уже какую-нибудь поставить, ну уже тошнит же от этого от всего, ну в самом деле!
— Бородатый мужик сразу развернулся к ней всем телом.
— От чего это «от всего»? От чего это тебя тошнит тут?
— Да от того самого, «от чего»? — ответила ему баба. — Ну четвертый год уже пошел, сколько можно во всем этом вариться! Да и вообще! Тебя самого-то не тошнит, что ли?
Бородатый собрал кулаки у груди, хрустнул костяшками, улыбнулся ей нехорошо так, криво.
— Меня-то? А я тебе скажу... Слышь! — он протянул руку к водителю и тяжело хлопнул его по плечу. — Вон там сейчас пост ДПС будем проезжать, перед МКАДом — останови там. Мы выйдем с дамочкой. Пусть она в отделении расскажет, от чего ее там тошнит.
— Че, реально, что ли? — растерянно спросил водила.
— Реально!
Ульяна глянула на выступившую тетку. Лицо у нее было встревоженное, участливое и усталое. Это вообще-то женщина была, а не тетка, если уж присмотреться.
— Реально!
— Я никуда не буду выходить! — неуверенно сказала женщина. — Я до конечной еду!
— Она говорит, что ей не надо, брат, — передал бородатому водила.
— Значит, так! — тот поднялся со своего места, уперся загривком в потолок, сгорбился, и от этого стал еще злее. — Машину остановил. Я ясно выражаюсь? Или ты тоже хочешь с ней выйти сейчас?
— Да на каком основании?! — запротестовала женщина.
Девочка-рейверша сняла на секунду-другую наушники — видно, бородатый своим рычанием влезал в ее музыку — послушала, о чем речь, обратно их нахлобучила и отвернулась. Студентик только еще глубже закопался в телефон, голова в плечи даже ушла. Мать сосредоточенно гладила по голове скуксившегося ребенка, поправляла ему соску. Дед как был в отключке, так и оставался.
— А я дружинник, вот на каком! — от ярости сипло произнес мужик. — Ты меня еще за основания тут допрашивать будешь? Я за ленточку гоняю к нашим пацанам, гуманитарку им туда вожу, шеей своей рискую, пока вы тут ищете, кому жопу свою продать, а ты мне еще за основания предъявы кидать будешь? Останавливай давай, слышь!
Женщина потерянно и жалко озиралась: искала, на кого в этой маршрутке она могла бы опереться, за кого подержаться хотя бы, а водитель уже, испугавшись, подруливал к посту ДПС. И за Ульяну она зацепилась глазами, и Ульяна узнала в них то самое свое недавнее предощущение неизбежной и непоправимой беды, от которой ее спасла одна только Сашина стальная правота.
Но теперь правота исходила, как жар от доменной печи, от этого свирепого мужика. За себя-то Ульяна еще могла в печь рискнуть, броситься, а за женщину эту — не было готовности. Надо было ехать к Саше, нельзя было тратить себя на лишнее. Ульяна, чтобы поприжать свои человеческие колебания и не вступаться за тетку, беззвучно припомнила ей еще, как ту тошнило «от этого от всего» — а «от всего» ведь значило — и от всех тех парней, которые без прикрытия стратегических бомбардировщиков шли на украинские пулеметы, от таких же, как ее Саша; а значит, и от Саши самого ее тошнило. Так? Так. Ком в горле. И тут Ульяна ощутила, что этот жар, который от мужика исходил, из топки, больше не обжигал, а согревал теперь ее. Надо просто было вместе с ним обидеться, и не растерять этой обиды от жалости к посторонней бабе.
Она расцепилась с теткой взглядами, отвернулась от нее к окну. Маршрутка тормознула, тетка попыталась задержаться в салоне, но это все было уже какое-то слабое копошение; бородатый уверенно схватил ее за запястья и вытолкнул наружу, к озадаченным ментам.
— Да это что же... Сумку мою, сумку! — визгнула она.
Тут дед очнулся и передал ей кошелку, которую тетка не успела забрать. Все-то он, оказывается, слышал и понимал, только притворялся, что в никуда смотрит. Водитель дождался отмашки бородатого. Скользнула по железным полозьям дверь, ножом отрезав звуки. Ульяна еще обернулась случайно через плечо на тетку — было беспокойно за нее все-таки, что ей там сейчас сделают, и стыдно отчего-то тоже было. И тогда, чтобы не запинаться об эту всю неприятную сумятицу, не застревать в ней, она сказала себе — вслух, чтобы самой услышать это внешним голосом еще раз:
— Его ранили там... А ее тошнит...
И стала смотреть вперед. И все тоже стали смотреть вперед, или в телефон, а назад оборачиваться перестали; и друг другу в глаза тоже больше на всякий случай не глядели. Чего там глядеть-то?
— И напоминаю нашим уважаемым слушателям, что мы проводим сбор средств в поддержку наших бойцов на передовой, собираем на бронежилеты, в первую очередь для штурмовых частей, которые сейчас ведут боевую работу в Торецке... — гулко продолжило в тихом салоне радио. — Вам, может быть, только кажется, что это где-то там, далеко, что это вас не касается, но, между прочим, от Москвы до Торецка на машине — всего четырнадцать часов, и сегодня наши парни сражаются там для того, чтобы все это зло, которому они противостоят, не пришло в наши города. Четырнадцать часов, вдумайтесь! Нам остается собрать чуть больше полутора миллионов рублей, чтобы закрыть эту партию, и она уже завтра сможет отправиться за ленточку...
А маршрутка пока катила дальше — мимо бетонных бантов эстакадных развязок, мимо дырявых подмосковных лесов — в город Одинцово, весь из себя чистый, строгий и нарядный, как парадная форма майора каких-нибудь убойных войск.
Вышла на остановке «ЦВКГ им. А.А.Вишневского». Направо и налево тянулся серый забор, сколько хватало глаз, а за забором, в отдалении, высились серые госпитальные корпуса. Ульяна сориентировалась, отыскала проходную. Стала объяснять, куда ей, к кому.
— Вы ему кто? — спросил у нее с самого утра уже уставший охранник.
— Невеста.
— Ну то есть, еще не член семьи? На данный момент.
— Невеста, ну? Собираемся пожениться. Вот, приехала делать предложение руки и сердца, — улыбнулась ему Ульяна, как всегда улыбалась охранникам.
— В паспорте если отметки нет, не положено, — отрезал он.
— Дак как я выйду-то за него, если вы меня не пускаете?
Охранник посмотрел на нее, как на умственно отсталую. Для него здешние правила жизни были как таблица умножения: четкие и неотменимые.
— Девушка. Пусть он вам пишет тогда заявление на главврача, с вашим ФИО. У нас тут режимный объект, понимаете? Вдруг вы диверсантка украинская, тогда что?
— Это я-то?
— А сейчас время такое. Любой может быть. Они вон по телефону людьми крутят, как хотят. И поезда под откос пускают, и что угодно. Пиши иди.
Ульяна плюнула, еле на хуй его не послала, удержалась; стала набирать Саше — и слава тебе, господи — подошли.
— Саша? Сашенька! Я тут, на КПП. Не разрешают, нужно заявление, чтобы оформили. Ага. Царева Ульяна Константиновна я, если что. Ты как? Ага. Попросишь? Да я тут подожду.
Но больничные шестерни медленно двигались, слишком огромные, слишком тяжелые они были для одной человеческой силы. Пока еще провернулись... Ульяна успела уже все вокруг исходить, везде посидеть, продмаг найти, взяла себе горячую сосиску в тесте — сто пятьдесят рублей, между прочим, от Вологды вдвое! — проглотить, и еще одну такую потом себе разрешить, хоть жаба и душила.
Сидела на скамейке посреди темного пятна — в тени от тополя, в глаза пух пургой летел, убивала время телефоном. Открыла «Авито», стала смотреть, какие в Вологде квартиры бывают. За четыре миллиона триста тысяч была, например, однокомнатная, тридцать семь метров, на Архангельской улице, с современным ремонтом, с застекленной лоджией, натяжные потолки везде, кухня белая такая с искусственным камнем, техника уже вся стоит, вид во двор не стремный, видно, что новостройка плюс-минус, душевая кабина с паром и сидушечкой, дверь стальная симпатичная... Получше уж явно, чем то, в чем Ульяна всю жизнь перекантовывалась, и это уже почти центр: по Маршала Конева раз, она там дальше в Герцена переходит, и уже до Проспекта Мира рукой подать.
