Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
Татьяна взяла детское Сашкино фото, протерла полотенцем стекло: было чисто, стали жирные разводы. Засмотрелась, не сразу услышала, как чайник засвистел.
— Кипит ведь, Тань! — из туалета крикнул Виталя.
— Не глухая! — ответила ему Татьяна и очнулась.
Вернула маленького Сашку на место, вздохнула — не для звука, а просто чтобы грудь разжало, и стала разливать кипяток по кружкам, мазать батон маргарином, кромсать докторскую: пусть перерыв уже тогда.
Виталя рефлекторно поискал глазами пиво, но нашел только черный как чифирь чай, уткнулся своими водянистыми глазами в Татьяну, спорить не стал — сам знал, что для пива время еще не настало, лучше о нем и не заводить разговора. Ожегся кипятком, поморщился, ожегся снова и зажевал упругую, такого розового цвета, будто нарисованную детским фломастером, колбасу.
— Позвонить бы, Тань.
— Я звонила. Они ничего по телефону не хотят говорить.
— Дак сходила бы.
— Слушай-ко. Вот ты б и сходил бы! А то все меня посылает.
— Да я-то что там? Кто меня там послушает? А ты хоть шороху наведешь. Они матерей боятся.
— Шороху... Конечно. Да там таких матерей у них — хоть жопой жуй.
Помолчали, прихлюпывая. Надо было, конечно, идти — Сашкин телефон молчал уже третью неделю, материнские причитания висели с одной галкой, недоставленные.
От чавканья молчание сделалось более слышным и тягостным. Татьяна включила тогда телевизор, чтобы он их заболтал, пока жуют. Телевизор зажегся синим, завелся с пол-оборота:
— Боевая работа. Начался взлом последней линии обороны ВСУ в Донбассе по линии Краматорск — Славянск — Константиновка. После того, как наши войска завершат прорыв, им останется преодолеть только естественную преграду — Днепр. Тем временем в ночь с четверга на пятницу наша авиация продолжила наносить удары в глубоком тылу противника по объектам военно-транспортной инфраструктуры, используемой в интересах ВСУ. На этих кадрах видно поражение дамбы тяжелой авиабомбой «ФАБ-500».
Виталя уставился в телек, засосало мгновенно, и с колбасой дело сразу поживей пошло. Холеный ведущий расхаживал по студии на фоне огромного панорамного экрана, который показывал изъеденную и расковырянную украинскую землю глазами не то птицы, не то бога. Ведущий взмахивал рукой — и внизу, по мановению его пальцев, лопалась материя и гибли насекомые люди, расцветало пламя и набухали клубы черной гари.
Виталя удовлетворенно подкрякивал каждому удару. Татьяна глядела напряженно.
— Сегодня домой из украинского плена вернулись сто восемьдесят семь наших бойцов. Это произошло в результате обмена на такое же число боевиков ВСУ.
Потекли кадры из автобусов, в которых возвращались в Россию пленные — откормленные, но припухшие и как будто зареванные. Татьяна сделала громче, приникла к телевизорному стеклу, чтобы ни одного лица не пропустить. Чужие все были хари, чьи-то чужие мужья и сыновья посторонние. Надо было бы Татьяне порадоваться за их матерей, а получалось только злиться. Повезло этим-то: нашли, признали, поменяли. Этим-то повезло... А Сашки среди автобусных лиц не было. Несправедливо.
— Не надо было хохлов возвращать, — вдруг произнесла очень четко Татьяна. — Нельзя. Они ведь, это самое, ничего не поймут, выводов не сделают. Назавтра же обратно наших ребят убивать пойдут.
— Ну а как? — спросил Виталя.
— А вот, — Татьяна пожала круглыми плечами. — В расход их, да и все тут.
— Спа-салон «Седьмое небо», добрый день, — в трубку сказала Ульяна. — Да, массаж делаем. Джакузи, сауна, солярий. До одиннадцати. Нет, ночью не работаем. Нет. Ага, все тогда, ждем.
Положила трубку, посмотрела на Кристинку. Та, с ногами на фиолетовом дерматиновом диване, утопла в телефоне. Над диваном растянут был на стене напечатанный на брезенте тропический остров — сахарный песок, покосившиеся пальмы и химического синего цвета, как будто плотно прохлорированный, океан. У океана стояли пустые шезлонги, приглашая Ульяну с Кристинкой раздеться и загорать, а потом бежать купаться. Тут столько было белых крупинок на этом острове, сколько в песочных часах за годы скучной Ульяниной работы медленно осыпалось. Краски в раю уж выдохлись, побледнел океан, солнце выгорело, и установилось невеселое понимание, что волшебный остров сфабрикован в фотошопе и что попасть на него из этого подвала нельзя будет никогда.
— Крис! Покурим? — предложила Ульяна.
Кристинка, не отрываясь от экрана, кивнула и спустила ножки. Она была маленькая, ладная такая брюнеточка с челочкой, как у мультяшных пони, дочерна закопченная в их бесплатном солярии. А руки у нее были сильные, и застывшие мышцы они мяли легко, как котлетный фарш.
Они поднялись по ступеням, вынырнули из экваториального безвременья подвала в солнечное и прохладное вологодское лето. Достали электронки, стали ими дышать: у Крис была дынная, у Ульяны с клубникой.
По Лермонтова тарахтели иногда машины, за дорогой текла густая и медленная, как сгущенка река; в сгущенку влипли речные трамвайчики, на трамвайчиках пили пиво и смеялись. По ту сторону в сочной зелени белела Успенская церковь с гроздью мелких куполов, и каждый купол отдельно тянулся к небесам своим собственным крестом.
Над входом в их подвал была вывеска «7 НЕБО».
Салон как будто бы прятался во дворах, но на деле располагался стратегически: район был непростой, хотя по виду казался зеленым, пустым, пыльным и сонным. Под его крышкой самые разные провода вологодской жизни сплетались в клубок, и в клубок — как попало, без логики — тут спутывались названными в их честь улицами эпохи и Вологды, и всей страны.
Успенская церковь стояла на набережной не своего имени, а имени какой-то Шестой армии, а Успенская набережная была ровно напротив, через реку, и на ней стояла больница МВД. За церковью шел областной наркодиспансер, а у больницы МВД были раскиданы низенькие университетские корпуса. Тут же были и горадминистрация, и нарядный мемориальный дом, где Варлам Шаламов то ли родился, то ли умер, и тут же огромный Ленин в свободном, как у эксгибициониста, плаще на огромном, как надгробье великана, гранитном постаменте, и Казанская церковь, и проспект Победы, и улица Мира, и церковь Иоанна Златоуста, и улица Марии Ульяновой, и площадь Возрождения, и Комсомольский сквер, и Пушкинская улица, и Галкинская улица, и венерологи, и мясные рестораны, и управление по делам миграции, и шаурма, и барбершопы, и суши-бары, и пельменные, и песочный памятник Героям революции, и мрачная бронзовая Девочка с Мороженым и Котенком, и «Мир забытых вещей», и кафе «Гагарин», и кафе «Парижанка», и Музей кружева, и развлекательный центр «Зазеркалье», и Управление по контролю за оборотом наркотиков, и церковь Зосимы и Савватия, и спа-салон «Седьмое небо».
История заносила Вологду названиями, как речным сором, как илом, от каждого времени застревало на мели, путалось в придонных корягах что покрупнее, налипало и оставалось тут уже навсегда, названия приживались, а смыслы забывались, имена былых врагов срастались, спаивались ржавчиной и друг другу в своем беспамятстве больше не противоречили.
Все учреждения размещались в дореволюционных двухэтажных особняках, выкрашенных в цыплячий желтый и грязный белый, все церкви были подлатаны, все дороги — широки, растресканы и пусты, деревьев было больше, чем домов и больше, чем людей, прозрачное небо начиналось сразу же, как заканчивались кроны, и растрепанные облака ездили вологжанам чуть ли не по головам.
Кристинка дописала сообщение и сунула телефон в карман. Затянулась, зажмурилась.
— Ну че там? — спросила Ульяна.
— Короче, ну повел меня в «Золотой дракон» рядом с Драмтеатром, это суши который, назаказывал там — и филадельфия, и калифорния, и с угрем до кучи, смотрит на меня такой гордо, оценю я или не оценю, что он такой весь из себя благодетель, самобранку, типа, раскатил, а я чисто с лососем поклевала, чтоб особо не охуевать, ну и пусть думает, что я по жизни бюджетная... Пришлось ему самому всю филадельфию доедать, чуть не лопнул, но доел дочиста, бедняга, сразу видно: голодное детство. Ну и потом он такой: хочу пригласить на прогулку вдоль набережной, а я думаю — вот мне только вдоль набережной не хватало, сейчас я там знакомых рож насмотрюсь, а они меня... И все, пиздосики.
