Где я - Тонг Куонг Валери
— Ты мне до смерти надоел, — вздохнула я. — За кого ты себя принимаешь? Найди себе бабу, женись и заделай ей ребенка: так у тебя будет чем портить себе кровь.
Мы не сговариваясь переругивались шепотом, потому что оба хотели удержать Франсуа в стороне от этого дела. Антуан настаивал:
— Ты ничего не понимаешь. Не рассчитывай, что я тебе позволю угробить себя. Буду следить за каждым твоим шагом. Буду спать здесь.
— А твой грузовик? Мне казалось, что ты вернулся к лучшим планам на будущее?
Он покачал головой.
— Да пошла ты. Я остаюсь — и точка. Спасу тебя хоть против твоей воли.
Я не смогла удержаться от усмешки.
— Великие слова Супергероя! Назови хоть одну причину, по которой мне стоит жить дальше. Я и так уже лет на пятнадцать с этим подзадержалась.
Антуан побледнел. Странным жестом поднес к горлу руку с судорожно скрюченными пальцами, словно хотел задушить себя. Закачался. Я подумала, что у него сердечный приступ. Его взгляд уперся в пустоту, тот же самый взгляд, который был у него в моей больничной палате и раньше, в том бистро.
Я кликнула Франсуа, и тот сразу же прибежал. Но Антуан уже приходил в себя.
— Оставьте меня в покое, — пробормотал он глухо и склонился над раковиной. Мы с Франсуа покинули кухню и вернулись в комнату. Повисло молчание. Столько несчастья для одного помещения, столько следов, разбитое стекло в окне, глухой стук наших сердец, отяжелевших от серо-свинцовой тягости.
Потом к нам присоединился Антуан и встал передо мной как вкопанный.
— Очень хорошо, Аньес, — объявил он, переведя дух. — Я прошу у тебя немного времени. Всего несколько дней, несколько недель, чтобы отговорить тебя. Обещаю, что после этого исчезну.
Я задумалась. Хотя собралась умереть я, но из нас двоих, похоже, больше мучился он.
— Три-четыре недели, — повторил он. — Это совсем немного.
Почему бы и нет, раз он остается здесь. Из-за нашего детства и его невыносимой, безграничной, вечной преданности. Он заслуживал того, чтобы я облегчила ему задачу. Три-четыре недели для него, вечность для меня. В любом случае я уже потеряла четкое представление о времени.
— Ладно, — бросила я. — Если обязуешься выполнить свою часть договора…
И тут Франсуа высказал свое предложение.
— Перерыв на несколько недель? Давайте прокатимся все втроем. У меня доставка на восток, нужно два большегруза. Если хочешь, — добавил он, повернувшись к Антуану, — сработаем одной командой. Аньес будет составлять нам компанию по очереди. А на стоянках займемся туризмом, прогулки, и все такое.
— Я за, — сказал Антуан задушенным голосом. — Соглашайся, Аньес.
В поездке или здесь, далеко от Жюста, близко к концу, какая разница. Я попыталась улыбнуться:
— Превосходная идея, прокачусь вместе с вами.
Все, мы все лгали, и все знали об этом. Лгали в силу необходимости. Каждый из нас троих рассказывал историю двум остальным. И таким образом, каждый, следуя по дороге, параллельной двум остальным, двигался к собственной цели.
Да, грузовик, подумала я. Потому что поезд — больше никогда. Никаких лиц у окон и бегущих мимо деревьев. Никаких соприкасающихся коленей, никаких банкеток, крытых кожзаменителем. Никаких склоненных лбов и снов, навеянных стуком колес.
Мы накручивали километры. Я переходила из кабины в кабину, как мы и договорились: полдня с Франсуа, полдня с Антуаном. У них были одни и те же вкусы, одни и те же фото над приборной доской, одни и те же дорожные принадлежности. Менялась только атмосфера. Антуан вел машину, устремив глаза на дорогу, лишь изредка говоря какую-нибудь банальность, чтобы разбавить молчание, но я прекрасно видела, что он уже где-то далеко.
Франсуа же, наоборот, болтал без умолку, словно боялся пустоты. Говорил мне об Антуане и о его расстройстве. Я поняла, до какой степени мы с братом ничего друг о друге не знали. Наши разговоры в эти последние годы касались только пустяков. Так что о его личной жизни я ничегошеньки не знала. Он никогда не упоминал женщин, а я никогда его не спрашивала. В тот день мне в голову закралась одна мысль.
— Антуан никогда не произносил ни одного женского имени. Вот я и подумала, а вдруг он…
Я посмотрела на длинные руки Франсуа, на его совершенный профиль. Он улыбнулся:
— Нет, Аньес, мужчин Антуан не любит. Впрочем, при нашем ремесле так даже лучше. Антуан любит женщин, хотя с ними у него настоящая проблема.
— Какая же?
— Если бы я знал! Он влюбляется, женщина на это ведется, верит, а Антуан неизменно и совершенно неожиданно ее бросает. Я многих таких подбирал в слезах, поверь мне. Хуже всего, что у него при этом тоже всегда пришибленный вид. Последней была официантка в придорожном ресторане. Гениальная девица, которой там нечего было делать. И вот, когда она повстречала типа, у которого в голове было еще что-то, кроме заботы о своих яйцах, она в него вцепилась. Им было хорошо вместе, я в этот раз был убежден, что у них все получится.
— И что дальше?
— То же самое. Одним прекрасным утром он объявил, что все кончено. «На меня нельзя рассчитывать» — вот что он ей написал, она сама мне показывала. Это не улучшило его репутацию среди нашего брата.
— Какую репутацию?
— Ну, в нашем регионе все дальнобойщики друг друга знают. Мы с Антуаном и без того слывем чудаками, шибко умными. Большинство нами не интересуется, кое-кто относится с симпатией, а некоторые качки ревнуют. Так что, когда у Антуана случилась интрижка с той девицей, от которой они все были без ума…
— Все-таки странно, что он мне никогда ни о ком не рассказывал, — заметила я.
— Может, чувствовал, что эта тема тебя вряд ли сильно заинтересует?
Меня тогда ничто не интересовало. До встречи с Жюстом, который научил меня жить с открытыми глазами, мне на все было наплевать. Странности моего брата, неясности его пути, как в сентиментальном, так и в профессиональном планах, совершенно прошли мимо меня. Я-то считала, что мой брат — самый простецкий парень на свете, а вместо этого обнаружила загадочное и довольно замысловатое существо.
В оставшееся время рейса я позволила своему рассудку отвлечься. Франсуа продолжал говорить, но я его уже не слушала: его слова куда-то соскальзывали и исчезали, по мере того как он их произносил. Пейзажи тоже исчезали, отказываясь запечатлеться в памяти, и в конце дня, когда мы останавливались, чтобы поужинать, в моих глазах застревала только одна картинка — зеркало заднего вида на фоне лобового стекла.
На каждом перегоне Франсуа исполнял роль записного весельчака. Старательно умножал количество шуток и позитивных комментариев. Он взял с собой путеводители по стране, и каждый вечер находил средство сделать нам краткий обзор местных туристических достопримечательностей. Изо всех сил боролся с тенью, которая все ширилась и ширилась. Мы с Антуаном по молчаливому уговору не мешали ему.
Я почти не страдала. День ото дня становилась все безмятежнее. Это было легко: впервые за долгое время я знала, к чему двигаюсь. Оставалось только организовать свой конец. Иногда, конечно, вспоминалось какое-нибудь ощущение, какая-нибудь подробность. Ладонь внизу моей спины, теплые толстые губы, сладкая кожа, крепкие, сильные, могучие руки. Просачивалось несколько слезинок, откуда-то выскакивал вопрос-террорист: ну почему, Жюст, почему? Как ты, как мы смогли, почему мы здесь оказались? И тогда передо мной вырастала эта яма, эта зияющая дыра, наставала пора погрузиться в нее, стереть эту ошибку, уничтожить себя.
Я овладевала собой и старалась сосредоточиться на практических вопросах: надо было решить — насчет способа, места и времени.
Сегодня вечером Антуан нервничает больше, чем в предыдущие вечера: мы на обратном пути. Отныне развязка близка. Сначала он отказывается сесть с нами. Франсуа настаивает: давай, выпьем вместе по стаканчику, у меня от тебя голова кругом идет. Он тоже кажется напряженным, тоже чувствует неминуемый конец. И удваивает усилия, доказывая, что жизнь прекрасна. Быть может, в какой-то момент поверил, будто может изменить ход вещей. Иногда я улыбалась его шуткам, говорила с ним. Еще вчера ему удалось вытянуть у меня несколько фраз по поводу Жюста: что-то совершенно невообразимое. Он пытался понять.
