Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
Глава 7
Ночь в конуре была бесноватой. Она полнилась битвами и демонами. Если бы понадобилось ей подобрать литературную аналогию, то я бы сказал, что в той ночи промелькнула Махабхарата. Хотя, надо полагать, на Лиговском в каждой третьей конуре гремела Махабхарата. Ведь узость пространства, равно как и тьма, плодороднее широкой солнечной пашни.
Моя девочка уснула обессиленной, приоткрыв рот. «Спи, сладкая», — шептал я, ощущая кровь и песок в глазах. Наверное, от недосыпа и нервов. Но разве кто-то на моем месте мог бы уснуть?
План так и не созревал, потому что мы не знали, насколько серьезны могут быть нападки Школы. Вера не раз повторила: «Я поговорю с Вэ Эм. Если ты напишешь книгу, продолжишь обучение, подтвердишь, что вся влитая в тебя энергия пошла на благо эгрегора, то преследование закончится».
Я пытался размышлять и о личном, и об общественном. Может, подобные тоталитарные секты не так уж опасны? «Хай живут?» — думал я. Или они уже имеют настолько влиятельное лобби, в том числе в государственных структурах, что от моих и других потуг уже ничего не зависит? И мы не в силах ничего изменить?
От этих вопросов я пришел к большому и философскому: «Во что верю я?» Вмиг конура расширилась, квазизамкнутое пространство комнаты распахнулось, как врата крепости, и я почувствовал дробление. Сложно, конечно, пояснить, что разбивалось на части и одновременно множилось.
По факту, разумеется, ничего — диван, ковер оставались на местах. Однако по ощущениям — все. Все не являлось тем, чем зрилось. Все мнилось другим. Углублялось. И порождало что-то еще. Например, конура. Мне казалось, что этих каморок уже штук пять. Нет, дюжина. Сотня! Словно от смены фокуса рождается новая и новая, и ничего за чертой «психического бытия» нет. Никакой реальности, существующей без наблюдателя.
«Хорошо, братан, — успокоительно говорил я себе, понимая, что „загнался“, — допустим. А Бог?» Бог, конечно, был. Но Он не был энергией и информацией (повторюсь, Школа этого не утверждала, но подспудно имела в виду), Он не был антропоморфен, Он не был любовью. И от этих «не» становилось хорошо. Только в «не» я мог нащупать приближение к правде, но никак не в утверждении.
Религии призывают человека верить. Эзотерики призывают его опереться на невидимые законы. И я не наблюдал в этом никакого рокового противоречия. Даже напротив — взаимное и важное дополнение. В тот момент я даже ощутил целостное ядро, составляющееся из двух диаметральных подходов. Однако на земле между этими полюсами велась тысячелетняя священная война. Возникали пропагандистские бури и смерчи, которые оставляли лишь для одних право считаться избранными. Чего я действительно не переносил, так это избранничества.
Школа же дистанцировалась и от религии, и от эзотерики. Ее книжные теории по большей части оказались верны, но практическое воплощение в Школе изобиловало обманом. И на дрожжах хороших теорий выросла тоталитарная секта.
И погружаться в глубь неё я уже не хотел. Спасать свою шкуру написанием лживого текста, дружить с Марленовичем… Нет, для меня это было неприемлемым! Вместе с тем я не представлял уже свою жизнь без Веры, которая оказалась совсем не сторонним человеком в Школе. Теперь я уже и не рассчитывал вытащить ее быстро. Я хотел чувствовать себя в безопасности. И я хотел быть с Верой. Вопрос, как все это совместить, не давал покоя.
Развернув открытую войну против Виктора Марленовича, я бы поставил под удар Веру, потому что он бы легко догадался, что информация о том, что Школа связана с комитетом, пришла от падчерицы. Если бы я развернул войну, Вера обречена была бы остаться в этой конуре… Без наследства и перспектив… Да и не ее отчим являлся моим противником, а система.
Клубок дилемм все запутывался. Но ближе к рассвету меня сморило. Мне снилось, что на меня сверху вниз смотрел Виктор Марленович. А за окном сияло солнце, освещая обшарпанные стены, раскидывая по ним зайчиков. Нависшее лицо выражало неприятие, возмущение, злобу — совершенный контраст с солнцем. И длилось это невозможно долго. Я смотрел. Смотрели на меня. Злоба. И солнечные зайчики.
— Он спит? — спросил он.
И я услышал ответ Веры:
— Похоже, лунатит.
— Спускайся. Поговорим в машине, — пришел ответ, и я наконец проснулся.
Живой Виктор Марленович с тростью стоял около нашей кровати. Я лежал голый. А Вера, сутулясь, прикрывалась простыней.
— Здравствуйте, — пробубнил я глупо.
Он отвернулся.
— Одевайся! — приказывал он Вере в нетерпящей спора манере. — И никаких сцен. Ты идешь со мной. Вниз. В машину.
В его голосе клокотал гнев, но он его сдерживал.
— Говори тут, — процедила Вера.
— Ты знаешь, что я не люблю повторять! — отрезал он, три раза долбанул своей тростью по стене и вышел из квартиры.
— Вера, что это значит? — спросил я в недоумении.
— Ничего! — в отчаянии отвечала она. — Я не знала, что он припрется! Не знала. Что ты на меня так смотришь? Опять меня в чем-то подозреваешь?
— Подозреваю, — признался я, ощущая боль предательства и усталость от манипуляций. — Я что у вас тут, марионетка?
— Ах ты так! — воскликнула она и, видимо, хотела уже выпалить «прощай», но остановилась, закрыла глаза и разрыдалась. — Дай мне хотя бы с его обвинениями разобраться. А потом уж твои выслушивать. И я же знаю! Знаю же, что он мне скажет. Что это моя «благодарность»… Что он сироту воспитал, любил как дочь, а она против него… Нож в спину… И живи тогда здесь, скажет, и не знай моего имени. Негодяй! Тиран! Но это не он один, он, может, вообще ни при чем. В Школе жесткая вертикаль! Не вини его! — На этом она уже оделась и выскочила из серой своей конуры.
А я схватился за волосы. «Ничего не понимаю! Не по-ни-ма-ю!» — повторял по слогам. В голове роилась сто одна версия событий. Разве Вера не могла предположить, что отчим нагрянет в эту квартиру, если она не придет ночевать? Разве нельзя было это предусмотреть? И что теперь? Передо мной выложат сложный этический ребус и заставят меня вступить в школьные ряды? В противном же случае я буду повинен в том, что Вера останется без средств и поменяет фрески на заплесневевшие обои? Но я тоже хорош! Ведь мог предусмотреть появление Виктора Марленовича! Видел же, что на телефон Вере кто-то названивает.
«Манипуляция! Эмоционально-этическая многоходовка», — думал я о сложившейся ситуации неотступно. В какой-то момент я лег солдатиком и попытался приостановить внутренний диалог. Хоть чуть-чуть его приглушить.
Когда вошла Вера, я считал зайчиков с целью угомониться.
— Дорогая Вера, позволь мне сказать тебе! — начал я в духе нервической театральности, которая сделала меня похожим на отца. — Виктор Марленович поставил тебе сложное, очень сложное условие: либо ты общаешься со мной и забываешь обо всех благах и о собственном названном отце, либо ты приобщаешь меня к Школе, вдохновляешь на написание книги. Так?
— То есть ты продолжаешь, да?! — зло отвечала она. — Ты не веришь мне? О каких тогда отношениях может идти речь?!
Последующее я опущу. Напишу итог: мы расстались.
Я уехал в свой городок бедным, но гордым мучеником любви. Я писал книгу о Школе как о тоталитарной секте третьей категории. А параллельно строчил любовные письма Вере, ни одно из которых так и не отправил. Стоит ли говорить, как часто она мне снилась, и я просыпался в возбужденном состоянии, ощущая, что каких-то пару ловких движений — и ее ухвачу. Но это был сон. Вера, конечно, ускользала. И каждое утро в душе и за завтраком я чувствовал фрустрацию, от которой избавляла только бездумная деятельность.
Через месяц раздался звонок. Это была Вера. Я тогда жевал морскую капусту с кунжутной булкой, и мне пришлось заглотить огромный кусок, чтобы взять трубку и говорить нормальным голосом.
Два раза срывалась связь, потому что мы превышали часовой лимит. Мы проговорили два часа, из них час — на тему любви и идеологии. Под конец она убила меня, сказав, что сдала тест (предоставила Виктору Марленовичу три брошюры о Школе), прошла этап к получению уровня 5 и через две недели должна уехать в Будапешт, чтобы начать карьеру. «Не верю», — шептал я, оглушенный страшными новостями.
