Башня - Дмитриева Мария
За два дня до поездки он передумал — сказал, что останется в Москве. «Что-то случилось?» — «Да нет. Неохота просто ехать. Будет опять какой-нибудь тухляк… Ты это… получается, едешь один?» — «Ну да». — «Ничего. Вольешься там в какую-нибудь из компаний».
Вольюсь? Это маловероятно. Я набрал с собой побольше книжек, несколько тетрадей для стихов. Успокоился в каком-то смысле, смирился: вряд ли встречу там кого-нибудь.
В первый же день, только приехав, я познакомился с Юлей.
То есть, строго говоря, она со мной. Ехали мы, как оказалось, в соседних вагонах. Я видел, как она выволакивает на платформу чемодан — он грузно шлепнулся за ней об асфальт, и что-то, кажется, хрустнуло или разбилось внутри.
— Холодно здесь, — сказала она громко, с явным расчетом на то, что я это услышу. Повернулась ко мне вполоборота: одета она была по-курортному, совсем легко — шорты и топик с открытой спиной; она то и дело поводила плечами, чтобы согреться.
— Вы же в лагерь приехали? — спросил я. Поднял свою сумку и подошел к ней.
— В лагерь. В институтский, — она заулыбалась мне, и я заметил, что зубы у нее в одном месте были измазаны помадой.
— Хотите куртку?
— Спасибо, — она накинула ее на плечи; заулыбалась еще шире. Чувствовал я себя немного странно — с чего бы ей, такой симпатичной, мне улыбаться? — Меня, кстати, Юля зовут, — сказала она.
— Очень приятно. Андрей.
— А мы с вами, получается, ехали в соседних вагонах!
— Получается, да.
Какое-то время я молчал — думал, что еще на это можно было сказать; пока подбирал слова, увидел, как из поезда выгружается семья из четырех человек — больше здесь не выходил никто. Двери захлопнулись, и поезд уехал.
— Холодно. Дети замерзнут, — сказала жена. Вздохнула. — Вот и приехали отдыхать…
— А что ты хочешь? Четыре утра, — ответил муж.
Дети, сонно моргая и растирая пальцами глаза, смотрели на море.
— Какое-то оно серое, — сказал мальчик.
— Вы сказали, оно будет как васильки, — завторила ему девочка, маленькая, лет пяти. Широко раскрыла рот, подготовилась, набрав побольше воздуху, — и заплакала.
— Ну, что ты, Ксюша, оно еще посинеет. Солнышко выйдет — и оно посинеет.
Но Ксюшу уже было не остановить. Плечи ее сотрясались, как в конвульсиях.
— Бедная! — Юля присоединилась к сюсюкавшей вокруг семье. — Хочешь конфетку?
Мальчик, стоявший немного в стороне, стрельнул глазами в сестру, опустил голову и тоже заплакал.
Взрослые — все втроем, включая Юлю, — сгрудились вокруг них, залопотали что-то вразнобой. Я старался держаться от этого подальше. Наконец, из-за поворота показалось такси; семья загрузилась в него, и машина, натужно пыхтя, начала взбираться по грунтовой дороге в гору.
— Нам, получается, тоже туда? — спросила Юля. — Наверх?
Я кивнул.
— Не думала, что здесь так далеко, — она мученически закатила глаза.
— Помочь вам донести чемодан?
Думаю, она на это и рассчитывала, когда заговорила со мной. Она радостно закивала; несколько раз звякнули сережки у нее в ушах: одна изображала дельфина, другая — попугая-какаду, последний то и дело злобно сверкал на меня своим единственным, ярко-красным, глазом.
Вечером того же дня мы целовались на пляже. Было темно; только время от времени проходящий поезд отбрасывал вниз длинные, как ленты, огни, и тогда лицо Юли становилось полосатым, черно-белым. Глаза ее загорались на пару секунд, поймав свет, совсем близко от меня; они были большие, зеленовато-карие.
После этого вечера я начал влюбляться в нее; не так, как в Катю — все было проще, легче; когда нам не о чем было поговорить, мы целовались или, размякнув от соленой воды, лежали, касаясь друг друга, подтаивая на солнце. Когда она вставала, на ее теле оставался змеевидный след от гальки; она бежала в воду, размахивая руками и смеясь, — пропадала в поднявшихся брызгах. В этот момент мне начинало казаться, что это все привидевшийся мне мираж, но вскоре она выныривала, тряся мокрой головой, розовато-пятнистая от солнца, смеющаяся. И тогда все становилось настоящим, ощутимым, несмотря на это легкое кружение в голове. Я нырял и плыл за ней; открыв под водой глаза, мог различить ее колышущееся, в тонких прожилках света, тело.
Или позже, сидя в простеньком курортном кафе, я помню, как она разлила вино и оно красным пятном расползлось на пластиковом столике. Закапало, барабаня, на ее светлое в цветочек платье; я думал тогда, что она ужасно расстроится, но она засмеялась вместо этого. Стянула через голову платье и осталась в купальнике.
— Оно все равно безнадежно испорчено.
— Можно солью посыпать, — сказал я, но она только покачала на это головой.
Не знаю, как у нее это получалось, но все то время, что мы были на море — две недели — она оставалась такой же — беззаботной, смеющейся. Слегка безбашенной — не слишком сильно, чтобы меня не отпугнуть. И только уже гораздо позже, ближе к концу наших отношений, я начал видеть что-то другое под всеми этими слоями — такую же, как у меня, а может даже, и бо́льшую еще неуверенность: как будто стоит мне увидеть ее настоящую, и я тут же потеряю к ней всякий интерес.
Я так ее и не увидел, кстати, — только фрагментарно, по частям. Хотя, казалось бы, за этот срок — мы встречались с ней пять месяцев — можно было бы узнать человека. Может, я недостаточно старался? Или она слишком сильно отгораживала себя от меня?
Мы виделись каждые выходные: я приезжал к ней в Железнодорожный на один-два дня; она жила одна, в квартире, которую ей сняли родители. По понедельникам мы вместе выезжали в Москву; утром, стоя на платформе, ждали, когда выскользнет из серой, высвеченной фонарями тьмы одноглазая, как циклоп, голова электрички.
— Холодно, — вздыхала Юля и прижималась ко мне. Изо рта у нее выскальзывало, как леденец, полупрозрачное облачко пара. Она зевала, прикрывалась рукой — теплая, заспанная, в своей огромной шапке, наползающей на глаза. Когда я целовал ее, она пахла зубной пастой и кофе.
Мы так и расстались, как встретились, — утром, на станции.
— Все, — сказала она тогда, — хватит с меня. Это конец.
Конец — что на это можно было возразить?
Накануне я приехал к ней в девятом часу. Пока поднимался по лестнице — у нее второй этаж — слышал, как она цокает каблуками за дверью.
— Ты чего так поздно? — она распахнула дверь. Посторонилась, пропуская меня; волосы у нее были заколоты наверх; на ней было узкое платье на бретельках.
— Прости. Рассказ заканчивал.
— Ага. Рассказ. И как?
— Закончил.
— Молодец, — выдавила она сквозь зубы.
— Ты чего? Случилось что-то?
Она промолчала. Ушла в комнату; смачно захлопнула дверь. Когда я зашел, она лежала закутавшись, отвернувшись к стене; плечо с бретелькой высовывалось из-под пледа.
— Хотела пойти куда-нибудь?
— Нет. С чего ты взял?
— Еще не так поздно. Восемь двадцать.
— Никуда я не хотела.
Я наклонился к ней — хотел ее поцеловать — но она поморщилась и отодвинулась дальше, к стене.
— Прости меня.
Она только хмыкнула на это.
— Ты хоть знаешь за что?
— Нет. Не знаю. Это к тебе вопрос.
Она ничего не сказала — ждала, конечно, пока я догадаюсь сам. Я еще раз попробовал заговорить — она не реагировала никак. Просто лежала, уставившись в стенку.
— Как хочешь, — я пожал плечами и вышел. На кухне, не открывая форточки, выкурил три сигареты подряд. Подождал немного: сейчас прибежит, начнет кричать — она ненавидела, когда кто-то курит в доме. Она не выходила. Демонстративно кашлянула пару раз, выдавливая это из себя, — по крайней мере, звук был именно такой, словно она старается раскашляться, но все никак не может.
«Уехать бы сейчас», — подумал я. Пусть лежит себе дальше. Откладывает злость, копит ее — где-нибудь в защечных мешках, как хомяк, пока она не разорвет ее, не перекосит ей лицо. Тогда она начнет вываливать все скопом, на меня — все свои чувства, агонизирующие, корчащиеся внутри, копившиеся все это время. Я опять ничего не понял. Не почувствовал. Не сделал то, что должен был. Не угадал.
