Освобождение Агаты (сборник) - Веселова Наталья
Но сейчас она не смеется, а робко улыбается Другу:
— Ничего, я починю ее, машинку твою… А если и не починю — невелика беда… Главное, что кончится этот твой ежедневный кошмар… А он там пусть как хочет… Кстати, на расстоянии бороться с ним легче — найдем управу, будь спокоен! И выселить его можно через суд, и на принудительное лечение пристроить… Главное — вдвоем… Слышишь, Дима? Да ответь же ты что-нибудь, не мучь меня!
Дима поднимает голову и пристально, словно бы с последним колебанием смотрит на собеседницу — Мила улавливает то, чего не понимает Бабушка: он хочет ей что-то сказать, но боится…
— Он убьет тебя когда-нибудь, понимаешь — у-бьет!
— Убьет, говоришь? — усмехается Друг, и делает это как-то так неуютно, что Мила съеживается от его голоса и взгляда. — Может, и правильно сделает. Вот послушай, чувствительная ты моя, расскажу я тебе одну историю…
Глупости, думает Мила. Друг же не комар, чтоб его можно было так легко убить — вон какой большой! Убить — это когда ты его — хлоп! — и он не шевелится больше, и не живет… И Бабушка так поступает с комарами, и она, Мила… Убить легко. Но только если тот, кого ты убиваешь, — очень маленький. Чтобы убить Друга, нужен кто-то настолько большой, что и не представить… Мила начинает задремывать, голову клонит вниз, жмурятся глаза… Голос Друга гудит, как далекий шмель, — такой, как залетел однажды к ним в комнату через окно — а Бабушка поймала его в полотенце и выпустила…
Мила и слушает, и дремлет — все равно ей ничего, ничего не понять…
— Как могу я строго судить этого охламона, когда сам… Знаешь, тому уже больше полувека — а будто вчера… Мать снимала нам с сестрой дачу у залива, на южном берегу… Это сейчас там гнилое болото, а тогда ведь о дамбе и не слыхал никто… И вода была, как хрусталь, — представляешь, захожу в воду по горло и отчетливо вижу собственные ноги и разноцветные камушки на рябом песке… Островок там имелся — метрах так в пятистах от берега, а у хозяина — лодка, за судаком ходить… Сынок его, одногодок мой и приятель, лихо с ней управлялся, так что ходили мы, бывало, аж до самого Кронштадта. Чуть не утонули вместе однажды — ну, да это уже другая история… А сейчас я тебе рассказываю совсем не о том, а об одной нашей забаве, почти безобидной… До поры до времени…
— По крайней мере, колеса вы, я думаю, не глотали… — вставляет Бабушка (Мила озадаченно приоткрывает один глаз: она прекрасно знает, что такое колеса. Это такие круглые черные штуки, что крутятся под маленьким столиком, за которым Бабушка пьет кофе, когда одна; конечно, Друг их не глотал — они бы даже в рот ему не поместились). — И не кололись…
А вот Мила укололась однажды — ужасно! Наступила на что-то на полу, и вдруг все тело пронзила острая, яркая боль! А как Бабушка тогда испугалась, даже закричала! Все обнимала, целовала жалобно стонущую Милу и приговаривала: «Ах ты, девочка, девчоночка моя бедная! Синеглазка! Что ж ты укололась-то так сильно! Это я виновата, прости меня, глупую: уронила кнопку и не заметила!». Конечно, она теперь переживает, чтобы и с Другом ее такого не случилось…
— Лучше бы кололись, — неприятно усмехается он. — Может, подохли бы — и вреда от нас никакого…
— Что ты говоришь! — пугается Бабушка. — Мне страшно!
— А я пока ничего и не сказал. Это, Ляля, только присказка была, сказка и не начиналась еще.
Миле тоже страшно, хотя и неясно, отчего. Она уже не спит — слушает, силясь поймать знакомые слова.
— Так вот, о забаве нашей невинной. Ну, почти… Ну, короче, мы знакомились на пляже с приезжими девушками — скажем так, не совсем строгого поведения — то да сё, разговорчики, шуточки… Слово за слово, приглашали покататься на лодке… Те девчонки, что были поприличнее, отказывались плыть с незнакомыми парнями в открытое море, ну, а те, что соглашались, — их уж точно было не жаль… Так вот, привозили мы их на свой островок…
Бабушка вскрикивает, глаза ее округляются — но Друг досадливо машет на нее рукой:
— Да нет, нет — не делай таких больших глаз… Дураки были, конечно, но не до такой же степени! Все по обоюдному согласию… Если какая артачилась, то дальше поцелуев не заходило. Кроме того, я ведь тогда уже в артисты нацелился, красавчик был хоть куда, девки сами на меня кидались, как на сахар… А я и правда походил на конфету… На этого… Ну, сладкого мальчика из Голливуда. Как его… Склероз, короче… Дожил… Нет, забава наша в другом состояла. Когда веселье подходило к концу, мы с приятелем моим перемигивались и под каким-нибудь предлогом уходили в кусты — обычно под самым, так сказать, банальным… Ну, а там быстро прыгали в лодку — и ходу. А девчонок бросали на острове, в чем были. Однажды удалось унести купальники, и девки вообще голяком там остались… Иногда они видели, как мы отплывали, выскакивали на берег, визжали, ругались… Ну, а мы в ответ хохотали, конечно, и похабные жесты им делали. Страшного с ними ничего случиться не могло: кругом болтались рыбачьи лодки, и, в конце концов, какая-нибудь их подбирала… Нам это ничем не грозило: о такого рода своих похождениях девушки в те годы предпочитали помалкивать. Рады были, что выбрались, — ну, а урок мог и на пользу пойти… Странно подумать — теперь им всем уже под семьдесят… А ты тогда только родилась еще… — он замолкает и надолго задумывается.
Бабушка осторожно дотрагивается до руки Друга:
— Неприятная, конечно, твоя история, Дима… Но ведь, в конечном счете, это подростковые шалости, не больше… Не стоит так себя из-за них…
Он вскидывается и смотрит на нее в упор, так что Бабушка начинает обиженно моргать, а Мила вся дрожит, хотя взгляд и не ей предназначен: она чувствует, как Другу больно, может быть, даже больнее, чем наступить на кнопку.
— И это, Ляля, представь себе, тоже все еще присказка, — шумно вздохнув, говорит он.
Бабушка хочет что-то сказать — и молчит. Она смотрит на Друга уже с настоящим испугом — таким, что Мила потихоньку сползает с собственного стула и бесшумно перебирается на другой, тот, что стоит прямо рядом с Бабушкиным. Она сразу ощущает рассеянную теплую руку у себя на плече, и ей становится поспокойнее.
— Ты даже Милу напугал, — вымученно улыбается Бабушка. — Говори уж все, раз начал…
— Между прочим, — пристально смотрит на нее Друг, — я давно уже подозреваю, что твоя Мила понимает гораздо больше, чем ты ей разрешаешь… Это я так, к слову… Да, ну вот. Привезли мы туда однажды двух девчонок — черненькую и беленькую. И, знаешь, интересные такие девахи попались, неглупые даже, с филфака обе. Поэтому провозились мы с ними дольше, чем с другими — в качестве прелюдии разные умные разговоры пришлось разговаривать. А и без того не рано было — уж народ с пляжа расходиться стал, волна поднималась, прилив обозначился… Небо заволокло… Хоть бы один из нас мозги включил и сообразил, что лодки-то давно к берегу идут, шторма боятся. Нет, взыграло ретивое… В общем, все как всегда: отпросились «в кустики», к лодке бегом — и на весла… А девчонки и не заметили, кажется: сидели себе на полянке — там полянка такая укромная была, как специально сделанная, — бутерброды, наверно, жевали. И, главное, на берегу уже другая мой смотрит на меня с сомнением, да и предлагает — мол, может, смотаемся, заберем их? Дескать, штормит сильно, лодки сегодня могут больше не выйти, тогда нашим шалавам ночевать там придется… А если еще дождь… Но я злой был — на черненькую ту. Такой казалась аппетитной, опытной, глядела многообещающе… А лежала, извиняюсь, бревно бревном… «Ничего, — говорю, — пусть попрыгают. В другой раз умнее будут»… С тем и домой пошли.
— И что… — шепчет Бабушка. — Так никто и не подобрал их?..
— Нет, — хрипло отзывается Друг. — Я бы и не узнал об этом — да и интереса особого не было. Только разговор услышал — случайно, на автобусной остановке, когда мать в Ломоносов на рынок послала. Одна тетка другой рассказывала, что у соседей их — большое несчастье. Приехала внучка из Ленинграда — хорошая такая девушка, Валей звали, в университете училась — да и пошла с подружкой на пляж купаться. А там два каких-то подонка — и носит же земля! — их в лодку заманили и на остров в море отвезли. Хи-хи, ха-ха — да и бросили там одних. Шторм начинался, лодки ни одной не было на воде. До берега далеко — не доплыть, да еще в грозу. Девушки в одних купальниках, плакали, звали — никого; только волны плещут и ветер воет. Так бы, может, и ничего — ну, страху бы натерпелись или простыли в крайнем случае… Да только у Валечки диабет был ужасный — утром и вечером сама себе инсулин колола… Стало ей плохо, а к утру — кома… Пока подружка до помощи докричалась, пока подобрали их, пока довезли, да нашли, откуда «скорую» вызывать, — день уж настал… Так в машине и скончалась, бедняжка… Теперь соседка, вся черная от горя, собирается в Ленинград на похороны внучки… Тут автобус подкатил, тетки уехали, а я как стоял на месте — так и ноги приросли… И ведь, главное, не знал я — и не узнал никогда — откуда! — которая из них была Валечка. Моя или другая… Их звали — Валечка и Алечка — это я хорошо помнил, но какую — как… На острове недосуг было разбираться, а потом… А-а! — Друг машет рукой и замолкает надолго, обхватив свою склоненную над столом белую колючую голову.
