Освобождение Агаты (сборник) - Веселова Наталья
До него не сразу дошел нехитрый каламбур: ведь верно же, что четвертый трамвай ходил до войны с острова Голодай через весь город до Волкова кладбища, и тащился так нестерпимо долго, что веселые пассажиры (может, прямо в пути!) сложили про него вполне приличную частушку: «Долго шел четвертый номер, на площадке кто-то помер…».
— По-го-ло-да-ю… — шепотом недоуменно протянул Борис. — Ох ты, Господи! Они еще шутят тут!
Он заковылял быстрее, невнимательно разглядывая все эти почерневшие серебряные ложки, никому не нужные эмалевые рюмочки, нежные отрезы замороженного крепдешина — и вдруг в чьей-то на миг разжавшейся шерстяной варежке что-то блеснуло. Кольцо. Не очень тонкое, гладкое, вовсе без камня. Он знал — обручальное, такие надевали до Октября в церкви жениху и невесте. У его мамы тоже раньше такое было, потому что с покойным мужем, погибшим под революционным поездом еще до рождения первенца, ее соединил навеки в скромной пригородной церквушке красивый седокудрый священник в начале веселого восемнадцатого года. Мать то кольцо от греха унесла в Тогрсин — просто чтоб не заметил никто и с вопросами лишними не пристал.
— Что вы за него хотите? — робко спросил молодой человек высокую, неуловимо надменную старуху с уже прозрачным, как капля воска, лицом.
— Что дадут, — со странным равнодушием ответила женщина.
— Вот, у меня тут… — он торопливо распахнул бушлат, стеснительно показывая голубоватую банку, набитую плотно спрессованной пшенной коркой. — Вроде как каша… Пшенная…
— Хорошо, — и она протянула кольцо, бросив на него последний, исполненный непонятного горя взгляд.
— Не надо! — неожиданно для себя отвел ее руку Борис. — Так берите… Мне не нужно… Что я — какой-нибудь… — Не глядя, он ткнул в ее сторону банку и, неловко наступив на короткую ногу, отчего его едва не мотнуло лбом об ограду, бросился прочь.
— Юноша! — каким-то образом она сумела догнать его и уже стояла рядом, быстро засовывая ему в рукавицу что-то маленькое и холодное; ее глаза словно прорезались на лице слабым сероватым светом: — Возьмите. Это не в обмен, это я вам просто… дарю. Все равно скоро… соседке достанется. Не хочу… А у вас, наверное, еще будет невеста…
— Я женат… — прошептал Борис и трудно сглотнул.
Между ними, юркий и верткий, как маленький ужик, возник вездесущий Валька, оттесняя его от женщины и радостно бормоча:
— Толкнул? Покажи! С почином тебя! Видишь, как просто? На той неделе опять наладимся. А я тоже не пустой… Хоть костюмчик и не выторговал, но клёши матросские, новые совсем, — смотри… — он взялся было за пуговицу своего ребячьего пальтугана на вате, но в ту же секунду у них под ногами отчетливо дрогнула земля, а в уши врезался парализующий вой сирен, взревевших разом со всех сторон.
Толпа словно покачнулась и сразу начала странно быстро редеть, хотя секунду назад люди еле передвигались. Растерянного Бориса кто-то больно толкнул в ребро: это Валька, успев мгновенно сориентироваться на местности, разворачивал его, глупо торчавшего посреди улицы, лицом в другую сторону — туда, где на стене дома были крупно намалевано неровное слово «Бомбоубежище», и тянулась от него влево жирная черная стрелка.
— Бежим! — успел крикнуть мальчишка — и тут позади них жахнуло.
Оглохший на миг Борис повалился ничком в бурый истоптанный снег — но земля вдруг оказалась ненадежной: она ходуном ходила под ним, будто хотела разверзнуться, сверху сыпалось что-то тяжелое, безболезненно и бесшумно ударяя его по спине, а потом глухую ватную мглу разорвало частыми округлыми ударами, словно небывалая гроза спустилась с небес на землю среди зимы: это снаряды тесно ложились на близкую площадь… Он ни о чем не думал, ничего не боялся, он был не он среди внезапно открывшегося ада, который, как оказалось, все это время спокойно существовал, невидимый, совсем рядом и вот теперь взял — и перешагнул неведомую границу…
Тишина обрушилась так же внезапно, как грохот. Это была относительная тишина — звуки разрывов постепенно удалялись куда-то назад, туда же, откуда пришли, словно откатывалась чудовищная, сокрушительная волна. Борис не трогался с места, охваченный невероятной, никогда не испытанной усталостью — такой, будто всю ночь ворочал упорные камни в грохочущем подземелье, выбрался наверх, упал — и теперь не мог пошевелиться. Каждая клетка мелко дрожала в нем, не было сил глубоко вздохнуть, повернуть голову, опереться на руки…
— Да нет, ничего, тут только двоих убило, — донесся до него, как из шахты, далекий человеческий голос. — А кто под оградой лежал, тех даже не ранило никого. — Голос приблизился и навис:
— На проспект их, что ли, оттащить? Пусть полежат там на виду, может, заберут… Да погоди ты, посмотреть надо, вдруг у них карточки с собой. Ну-ка, помоги этого перевернуть…
Жесткие руки впились ему в плечо и бок, затрясли, потянули — Борис встрепенулся и открыл глаза: прямо перед ним скалился длиннозубый скелет в мятой барашковой шапке и круглых очках, отражавших двух крошечных черных человечков на мутном фоне.
— Ты чего, живой, что ли, парень? — вяло удивился скелет. — Ну, извиняй тогда. Ранен? Нет? Контужен, значит. Повезло. А вот малой, похоже, отмучился, — и он медленно указал очками куда-то вправо.
Борис кое-как повернулся всем корпусом, и сначала ему показалось, что он чего-то недопонял: лежал рядом с ним Валька как Валька, с обычным усмешливым прищуром смотрел в белое небо, и небо тоже смотрело ему в глаза, высветляя их и слегка туманя. Второй скелет, точно такой же, как первый, только без очков и в ушанке, слегка поддерживал мальчика под плечи, словно желая помочь ему подняться.
— Ему осколок прям под левую лопатку вошел. Во-от такой. Во-от настолько, — показал он желтыми косточками пальцев и стал неуклюже вставать с бордового снега.
Никто больше не обращал внимания на Бориса, и он так и остался сидеть рядом с постепенно застывающим Валькой, не чувствуя ни холода, ни страха, ни боли в своей неловко подвернутой злосчастной ноге.
Вновь по-соседству загрохотало железом — но негромко и неопасно: это подкатила дребезжащая полуторка, груженная кое-как сваленными бревнами. Открылась водительская дверца, высунулась очередная черная ушанка над острыми, туго обтянутыми скулами:
— Только один? — раздался зычный вопрос. — Ладно. Если б вмерз — ни за что бы не стали выколупывать. Но раз свежий, то возьмем.
Борис, не понимая, наклонил голову.
— Так помогай давай, расселся тут! — крикнули ему.
Из кабины с обеих сторон без спешки вылезли два одинаковых человека в ватных штанах и валенках, так же неторопливо отвалили задний борт грузовика — и почти опомнившийся Борис помог им погрузить в машину легкого, еще гибкого Вальку. Только тогда он заметил, что суковатые бревна в кузове — это вовсе не бревна, а мертвые люди, наваленные друг на друга, как мороженая рыба, горой вытряхнутая из ледника на прилавок. Очень близко он увидел улыбающееся женское лицо в мелких кристалликах снежной крупы, а потом не мог оторвать рук от борта машины, заметив, что Валькины глаза словно подернулись пленкой, превратившись в слепые бельма.
— Братишка? — с неожиданным сочувствием спросил один из мужчин и откровенно прибавил, понизив голос: — Может, есть чего на помин души?
— Есть, — Борис быстро расстегнул Валькин уже ледяной пальтуган и извлек из-за пазухи черный сверток. — Клеши матросские. Хочешь — сам носи, хочешь — выменяй что-нибудь, — кивнул на ужасный груз: — Куда вы их теперь?
— На Ваську, — ответили ему. — У Смоленского там пока складываем. Земля оттает — похоронят, говорят… Ну… Бывай.
Смутная мысль вдруг заколотилась, как второе сердце:
— На Ваську? Можно мне тоже?
Мужички равнодушно переглянулись, и один сказал:
— Только в кабине места нет, с ними поедешь, если не боишься.
Борис молча кивнул и тяжело закинул больную ногу в открытый кузов. До войны Кира жила на девятнадцатой линии. А неясная поначалу мысль, теперь все ярче разгоравшаяся, была проста и невероятна: «А вдруг она вернулась?» — глухо стучало в нем, как безгласные попутчики друг о друга и о деревянные борта.
