Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Шепот.
Казалось, Хеллстрем весь съежился, пытаясь расслышать хоть что-то — но он слышал только взрывные смешки Берглунда. Всякий раз, когда он так делал, Микке недовольно морщился, но ему явно нравилось то, о чем ему сообщали.
— Лапуля, это была не шутка. И она об этом знает, — проговорил Марс достаточно отчетливо, чтобы Саймон напрягся, окончательно сосредоточиваясь на красивом чуть смуглом лице напротив. Подняв взгляд, Микаэль подмигнул своему вокалисту. Тот не успел ничего подумать — только почувствовал, как почти рефлекторно сжимаются зубы. Ларс заржал, отшатываясь на безопасное для слуха Марса расстояние.
— Мое почтение, — бросил Полссон, поднимаясь со своего места и обращаясь к юбиляру, но по-прежнему глядя на Саймона. — Мне пора, меня уже ждут.
— Бай, Марс, — прощебетала Ида.
Желание ударить ее было настолько неиллюзорным, что Хеллстрем всерьез боялся не удержаться.
Впервые.
Вместо этого, он мысленно попросил ее заткнуться, на мгновение прикрывая глаза. Чувствуя, как во рту пересыхает до тупой необходимости просто поддать жидкого огня, чтобы остановить это клокотание внутри.
Он смотрел на Майю, сидящую на высоком стуле и пьющую какую-то дрянь. Он не мог видеть выражения ее лица, но ему хотелось верить, что она думает и о нем тоже.
Саймон прекрасно понимал, куда идет Микке. Догадывался, зачем. И это злило его еще больше. Эта его вальяжная манера победителя по жизни — мальчика с гитарой, да еще и с красивым лицом впридачу… Когда-то и Марс был не то чтобы очень уверен в себе, потому что обретался в густой тени Скальда — зверя куда более приметного и злого. Но к моменту появления Саймона, Микаэль уже перерос свою роль гитариста-подпевалы. Выбился в лидеры, волею судеб.
Он был одним из тех, кто помнил, как надо играть в этой банде. И, всякий раз, когда Саймон импровизировал на грани фола, он чувствовал этот внимательный взгляд между лопаток. Слышал, как он смеется — будто бы и вправду над ним. Раздражался на его подчеркнуто мягкий, по-шведский звонкий «ль» там, где его собственный, перекованный под лондонскую мерку, язык был по-настоящему жестким. В этом было что-то манерное и фирменное одновременно, оттого и злило, и внушало толику уважения.
И Хеллстрем уступал, хотя и без энтузиазма.
Сегодня ему и крыть-то нечем.
Оставшийся за столом Лапуля откинулся на спинку стула, наблюдая все эти страдания и метания, добавляя еще немного назойливого внимания, и без того электризующего нервы Хеллстрема.
— Симме, ты куда после пати? — беззаботно поинтересовался он, явно пытаясь вывести приятеля из созерцательного ступора. — В любовное гнездышко?
При этих его словах Саймон крайне некстати подумал о том, что сто лет не бывал в на квартире в Сольна. Да, с тех самых пор и не бывал. Прожив свою неделю здесь, в Седермальме, в режиме бешеной собаки, забившейся в самый темный угол и исходящей пеной при одной только мысли о том, что кто-то всерьез может коснуться ее загривка, он просто не смог вернуться.
Не потому, что был слишком сентиментальным, нет.
Потому что всерьез опасался раздолбать в хлам принадлежащую не ему обстановку.
Ида подобрала его, как подбирают исхудавшего пса — поддевая пальцем ставший слишком свободный ошейник. Он достался ей, будучи пьяным в драбадан, да еще и обдолбанным, в пропахшей потом майке и джинсах, на которых бурые брызги его июльской неосторожности были уже неотличимы от остальных улик стремительного падения.
От вечно взбодренного киборга у него не осталось и взгляда.
Кажется, они тогда надирались вместе с ее, вроде как, бойфрендом — парнишкой по имени Олли, и его, Саймона, дружком Андерсом — на одном из зеленых столичных пригорков, расплываясь от алкоголя и жары, запивая дешевый виски сладкой газировкой с выхлопом брусничного варенья. Кто-то потом слил фото этих полежалок на свежем воздухе в сеть, и если бы Симме точно знал, кто именно — сломал бы челюсть.
Раздолбайские шорты в цветах национального флага.
Паленые глаза на совершенно перекошенном лице…
Он не помнил, что и как было — он просто проснулся в ее постели следующим утром. Как есть, с разламывающейся на части головой, сушняком тысячелетия и светлой макушкой девочонки, младше его на десяток лет, в подмышке. И пока он думал, как быть в этой малопонятной щекотливой ситуации, она встала и принесла ему выпить еще.
С тех самых пор приятеля по имени Олли у него больше не было.
Первое, что он тогда сделал, придя в себя и снявшись, наконец — навестил своего парикмахера, чтобы смыть с волос цвет. Как выяснилось, Иде и ее пафосному семейству куда больше по-душе его природный русый, чуть поднятый до льняного, потому что все они скопом и каждый в отдельности, начиная с ее непомерно наглого братца, стремились научить его стилю и жизни. Сделать его удобным.
Ручным.
Иногда Саймону казалось, что он наказывает самого себя. Потому что в этих отношениях не было ни химии, ни магии. Хотя совокуплений было достаточно… Если он и хотел понять, как это — быть одним из тех, кого он на дух не переносил, быть каким-то усредненным Петером, — то последние несколько месяцев он жрал это полной ложкой, прихлебывая.
Вот, наконец, затошнило.
Будто бы он не знал, что почувствует, увидев здесь Майю Нордин. И будто не надеялся увидеть…
Сегодня, на ресепшене, он узнал ее с порога, хотя она стояла, повернувшись к нему в пол-оборота, разговаривая с кем-то из зашедших ранее посетителей. Она была по-прежнему красивой женщиной. На этот раз платье на ней было синим, но это не имело значения: он узнал эти длинные темные волосы, поворот головы… И ее голос — то звучащий ровно, то волнующе ныряющий на полтона ниже.
Ему хотелось протянуть руку и коснуться ее. Ущипнуть прямо через платье, как он мог бы сделать раньше. Хотелось улыбаться во все лицо и, может быть, даже извиниться еще раз. Просто, чтобы она посмотрела ему в глаза без этого дежурного выражения — вежливость пополам с невозмутимым спокойствием. Вместо этого он сказал что-то обидное и не одернул Иду, когда та включила принцессу.
Саймону казалось, что фрекен Нордин смотрит на него, как на дверь. И он изо всех сил старался смотреть точно так же, подспудно сожалея о том, что при нем нет кастета. Славный был бы повод пообщаться наедине и выяснить, наконец, какого черта его не отпускает вот уже столько дней.
— Ларс, а ты хотел бы продолжить вечеринку еще где-то? — голосок Иды вернул Хеллстрема из воспоминаний раньше, чем он сам собрался с мыслями, чтобы ответить что-то внятное. — Здесь скучновато, потому что главные звезды уже выступили…
— Я никогда не прочь продолжить вечеринку, принцесса, — отозвался Лапуля. — Эй, Саймон?
— Ммм? — протянул вокалист, даже не глядя на него. В этот момент он наблюдал, как Микке подходит к Майе, которая как раз собиралась уйти.
