Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
Что-то все кружилось, и мир расклеивался на бессвязные части. И низкие дома, и зеленые кусты, и пыльные дороги, и люди потерянные, и небо пустое, все в какую-то бессмыслицу превратилось, в обломки разбитой чашки. Не было за осколками, сметенными в совок, больше видно прежнего целого. На хера это все и было? Реально только в мусорку — и забыть.
Стала искать: «Как сделать аборт Вологда».
Предложений было много: «Прерывание беременности от 3700р вакуумный мини-аборт, медикаментозный 4500р, хирургический 4000р, одним днем, без госпитализации». Почитала, сделалось еще хуже. Недорого это все было за такую услугу, удобно и быстро. Слишком дешево за то, чтобы оборвать первую беременность, слишком просто. На Ульянину зарплату таких вон хоть пятнадцать раз в месяц делай. Так можно прямо и сегодня пойти — и чик!
А что? Промыть внутренности хлоркой. Сделать, забыть, начать с чистого листа. Отказаться от квартиры, вернуться к маме, поплакать три дня, ну три недели, ну три месяца. И потом — с нуля. Найти новую работу, найти новую квартиру, начать собирать мир обратно по кускам.
Вакуумный мини-аборт. Горло схватило чьими-то руками в резиновых вонючих перчатках. Мини. Вакуумный. А какой выход? Сейчас с брюхом мыкаться, искать, где подадут, объявления обзванивать? Продавщица в ларек, тридцать тысяч? Воспитательница в детский садик? Тридцать две пятьсот. Может, на панель сразу уже?
Нет. Не для кого оставлять его. Некому.
Был бы Саша — можно было бы посоветоваться. Только он, наверное, испугался бы взрослеть и сам попросил бы убрать ребеночка. Хотя, может быть, и наоборот, запретил бы убирать — неизвестно, как там война на мужчинах сказывается. Но где этот Саша?
Набрала ему. Временно недоступен.
Сожрала плитку шоколада, поломала на квадратики и все квадратики один за другим слопала.
Хорошо, что матери вчера ничего не сказала. Так легче будет притвориться, что ничего и не было. Никаких фантазий, никаких тревог, никакого «а если бы». Нет у нее такого будущего и не было, причудилось просто.
Везло Кристинке: ей было заплакать, как пописать. Со слезами как-то сразу вся дрянь у нее из организма выходила. Пореветь — как подвисший телефон принудительно перезагрузить, раз — черный экран — и новая жизнь, все работает, едем дальше. А Ульяна не умела плакать, и муть в ней копилась, не было такого шлюза, чтобы слить ее разом. Сидела вот, рвала зубами губы изнутри. Нравилась ей на вкус ржавчина, и нравилось, что саднит.
Ржавая девятка съехала с асфальта и, ухая рессорами, запрыгала по ямам; к маткиному дому асфальт не приходил, надо было по грязи еще повихлять. Хорошо, хоть лето было жаркое, все подсохло, а вот осенью... Одна печаль.
— Украинские формирования испытывают дефицит в мотивированных солдатах, об этом рассказывают те, кто попал в плен к нашим частям, а таких все больше, — с выражением читало радио. — По их словам, зверские действия ТЦК, так называемая «бусификация», когда прямо на улицах Киева устраивают облавы на мужчин, не разбирая возраста, вызывают все большее недовольство на Украине. Среди тех, кого таким образом «бусифицировали» и сразу, без боевой подготовки, забросили на фронт, чтобы отправить в мясные штурмы, уровень выживаемости стремится к нулю. Поэтому практически все пытаются дезертировать. Некоторым везет, и они живыми оказываются в плену у наших бойцов.
Виталя вцепился в руль обеими руками, Татьяна прижимала к груди пакет с гостинцами. Мать выезжала из деревни редко, а в самой Бушуихе один только ларек был с хлебом и водкой, да и в Хорошевском поселковом продмаге выбор был бедный.
Детей оставили в городе, старшая смотрела за младшим. Раньше их можно было к бабке на целое лето забросить, из тины не вылезали, а теперь волоком было не затащить. Повзрослели.
А Сашка бы поехал сейчас с ними. Сашка баушку любил свою, она его и растила, и тащила, пока Татьяна с Виталей каждый на своей работе от гудка до гудка — Виталя на ТРЗ, а Татьяна на птицефабрике.
Бушуиха была рассыпана неровно по обе стороны от речки Лежи, заболоченной и обросшей камышом. Комарам тут было раздолье, местные их не чувствовали уже: едят и пусть едят, только у Татьяны каждый раз распухало и чесалось, за это она Бушуиху не любила. За это и еще за многое.
Бушуиха, если и Зимняк с Горой считать, была домов на двести. Тут и вологодские дачники жили — от города час по трассе — и местные, деревенские. В Зимняке больше уже коттеджи были, ну или хоть покрашено, а на Горе, где маткин дом — обшитые доской избы, от времени все черные.
Дома стояли в проплешинах между лесопосадок, за рощами начинались поля, за полями опять леса, и все было до горизонта плоское, как будто господь эту землю бульдозером равнял. Собирался строить что-то, но отвлекся на что-то более интересное, а тут пока что, в ожидании, все само разной плесенью поросло.
Доехали до дома, Виталя хрустнул ручником, Татьяна закряхтела, выбираясь. Альма смотрела на нее равнодушно, чуть-чуть только постучала хвостом. Дверь была приоткрыта, Татьяна шагнула сразу в сени: пахло сыростью и пропаном, стоял вечный полумрак. Ступени в избу перекосило, они стонали. На приступке, которая к чердаку вела, на газете были разложены сыроежки. В углу ждала взведенная мышеловка. Все как и сто лет назад, когда Татьяна девчонкой была.
Дернула на себя вторую дверь, которая в дом. Низкий потолок, запахи щей и ладана, чеснока и старости. На окнах кружево самодельное. На стене ковер и календарь за восемьдесят седьмой год. Это у матери от отца увлечение осталось, высчитывать, какие годы по числам и дням недели совпадают, чтобы вместо новых календарей старые вешать. В восемьдесят-то седьмом отец и жив еще был, и выглядел вот как на фотоснимке на этом, и Тане двадцать лет было только, она еще на другую совсем судьбу рассчитывала, думала, выскочит замуж и укатит из Бушуихи. Но Бушуиха ее далеко от себя не отпустила.
— Мам!
Не было ее тут. Мухи отчаянно жужжали об стекло, хотели вырваться, а внизу подоконник был усыпан сухими трупиками тех, кто до них пытался пробиться через прозрачную стену, своими мушиными мозгами не понимая, что это стена. Гудел и дребезжал бессменный советский холодильник. С улицы поскрипывал винт еще отцом сколоченного краснозвездного самолетика-флюгера на покосившемся шесте, и откашливался Виталя, затянувшись папиросой.
— В огороде, что ли... Мам!
Это вот привычное чувство: не померла ли хоть? Такое странное чувство, между тревогой, облегчением и стыдом за это облегчение, все в кучу, все за миг.
Обогнула дом, вышла в огород — нет, не померла. Вот на скамье сидит, прислонившись спиной к сараюшке, греется на солнце.
— Мам! Ты оглохла, что ли? Зову-зову...
— Ой. Здравствуй, Таня. А ведь пожалуй, что оглохла.
— Я уж напридумывала тут себе, — сердито признала Татьяна.
— Прости. А я и забыла, что вы едете.
— Продуктов тебе вон привезли.
— А?
— Продуктов! Картошку вон, мясо, крупы. Помидоров!
— Да куда? — мать махнула сморщенной загорелой рукой. — Я и то еще не съела, довольно хоть вам на меня тратить!
— Дак что ты не ешь-то? — недовольно сказала ей Татьяна. — Ты ела бы!
— А не знаю, — улыбнулась ей мать беззубо. — Не хотца.
Татьяна стояла над ней, руки в боки. Запущенный огород — тут раньше капуста росла, а тут картошка — теперь весь был в сорняках, в кашке, в осоке, даже и грядки сгладились. Быстро оно все без человека... Протоптано было только к покосившемуся колодцу. Трава шевелилась, шевелились белые волосы, кричали вороны. Мать зажмурилась, задумалась, словно забыла, что у нее гости.
— Стоко тратисся, Таня. Огурцы купи, картошку купи, помидор купи. А вот же огород-то... — она открыла снова глаза. — Сажали бы, свое бы было. Зачем покупать. Нет, покупать они будут. А огород забросили.
— Зачем огород, когда купить можно? — как маленькой, как глупенькой объяснила ей Татьяна.
Мать вздохнула, посмотрела на нее через прищур. Татьяна наконец присела рядом на скамейку. Мать подвинулась, пуская. Показала на парники, в которых теперь росли одуванчики и чертополох, а мутная пленка вся изорвалась:
