Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль
— Она не испугалась, когда увидела, как извлекают кости? — спросил генерал.
— Ничуть, — ответил тот. — Она отвернулась и стала смотреть в другую сторону, где ее жених гонял по полю мяч.
Довольно долго они молчали; курили, развалившись в тяжелых креслах.
— Мы величайшие эксгуматоры в мире, — усмехнулся генерал. — Где бы ни были спрятаны наши мертвые солдаты, мы их найдем. Им от нас не скрыться.
Генерал-лейтенант пристально посмотрел на него.
— Знаете, — сказал он, — вот уже много ночей подряд я вижу один и тот же сон.
— Меня тоже мучают кошмары.
— Мне снится, что я на стадионе, где продолжаются раскопки, — продолжал генерал-лейтенант. — Только стадион будто бы гораздо больше, а на трибунах полно людей. Среди них и девушка в голубом плаще. Как только мы вскрываем очередную могилу, толпа взрывается бурными овациями, весь стадион встает и хором выкрикивает имя убитого. Я пытаюсь разобрать имя, но не могу, потому что гул толпы доносится глухо, как раскаты грома. Представьте себе только — со мной такое почти каждую ночь.
— Такое бывает, когда человек постоянно думает об одном и том же, — сказал генерал.
— Да, да, верно. Идентификация останков остается нашей главной проблемой.
Генералу вспомнился его собственный сон, в чем-то похожий. Ему приснилось, будто он состарился и его назначили сторожем на кладбище, охранять «братские могилы», как раз те, куда перезахоронили солдат, найденных им в Албании. Кладбище было огромным, просто бесконечным, и между могилами бродили тысячи людей с какими-то странными телеграммами в руках и искали своих близких. Но, похоже, им никак не удавалось найти нужные могилы, и тогда они начинали угрожать ему, вся многотысячная толпа, и его охватывал ужас. Но именно в этот момент священник бил в колокол, все они исчезали, и он просыпался.
Генерал хотел было пересказать свой сон, но передумал, побоявшись, что тот сочтет его выдумкой.
— Тяжелая нам предстоит работа, — сказал он.
— Да, — ответил ему генерал-лейтенант. — То, чем мы занимаемся, в каком-то смысле еще одна война.
— Возможно, даже хуже.
Они помолчали.
— Вы сталкивались с провокациями? — спросил генерал.
— Нет, не доводилось, за исключением одного случая, когда мальчишки закидали нас камнями.
— Закидали камнями? — генерал засмеялся и, наклонившись к его уху, с плохо скрытой иронией спросил: — Что же вы такое натворили?
— Ну, дело было довольно запутанное, — ответил тот. — Мы по ошибке вскрыли несколько могил албанцев, которые приняли за свои.
— Неужели?
— Идиотский случай. Даже вспоминать не хочется. Выпьем еще кофе?
— Мы до утра не сможем заснуть.
— Велика беда — не будут сниться кошмары. В конце концов, отвратительно, когда что-то повторяется.
Генерал кивнул.
— Это верно.
Они заказали кофе.
Глава без номера
Ну что еще тебе написать? Все остальное — монотонные будни. Дождь и грязь и списки, протоколы, разные вычисления и догадки, целая мрачная технология. Кроме того, в последнее время со мной происходит что-то странное. Стоит мне увидеть кого-нибудь, как сразу, совершенно непроизвольно, начинаю мысленно убирать сначала волосы, потом щеки, веки, глаза как нечто ненужное, мешающее мне проникнуть в суть человека; и представляю его без всего этого, только с черепом и зубами (из всего, что имеет отношение к лицу, лишь они остаются неизменными). Понимаешь? Мне кажется, будто я оказался в царстве кальция.
Глава седьмая
— Это случилось в начале войны, — начал на ломаном английском кафеджи. Когда-то он работал в баре в Нью-Йорке, и казалось, что гомон и утомление ночного бара навсегда впитались в его речь. Генерал попросил, чтобы историю проститутки ему рассказал кто-нибудь из жителей этого древнего каменного города, затерянного в горах. Все сошлись во мнении, что никто не расскажет об этом лучше кафеджи, хотя тот заикается и по-английски говорит плохо.
Неважно, что он заикается, сказал себе генерал, и неважно, что говорит он на безобразном английском. Разве все, чем мы занимаемся, не столь же безобразно?
На имя проститутки они наткнулись утром на военном кладбище на городской окраине. Она была единственной женщиной среди найденных до сих пор погибших, и генерал захотел услышать ее историю, когда ему сказали, что со смертью этой женщины связана целая история.
Генерал еще издали заметил белую плиту. Она резко выделялась среди сгнивших и почерневших крестов, казавшихся еще более покосившимися на ее фоне, как казались еще более ржавыми каски.
— Мраморная плита, — сказал генерал. — Старший офицер? Может быть, полковник Z.?
Они подошли к могиле и прочли высеченную надпись: «Пала за родину». На плите были написаны имя, фамилия и место рождения какой-то женщины. Генерал никому не сказал, что она родом из его мест.
— Это случилось в самом начале, — заговорил кафеджи таким голосом, словно обращался к большой толпе. Поскольку он уже рассказывал эту историю множество раз, у него выработался определенный стиль изложения, с многочисленными отступлениями, в которых он излагал свое мнение о событиях. Риторика его, однако, не достигала высот настоящего драматического искусства. — Я одним из первых услышал эту новость, — продолжал он, — не то чтобы я уж очень интересовался подобными вещами, просто я работаю в кофейне и всегда раньше всех узнаю о любом событии в городе. Так случилось и в тот день. В кофейне было полно народу, когда разнеслась эта весть; неизвестно даже, кто ее принес. Одни уверяли, что солдат, отправлявшийся на греческий фронт, — ночь он провел в городской гостинице и напился там до бесчувствия. Другие говорили, что Ляме Спири, у этого разгильдяя одно только на уме. Впрочем, неважно. Мы были настолько удивлены и потрясены такой новостью, что даже не задумались о том, пьяный ли солдат ее принес или этот балабол Ляме Спири.
Нас, правда, тогда трудно было чем-то изумить, время было военное, и о каких только безумных вещах нам не доводилось слышать. Мы думали, что нас уже ничем не удивишь с того самого дня, когда на улочках нашего города впервые появились пушки с длинными стволами, проехавшие по мостовой с таким грохотом, что казалось, вот-вот город рухнет. А потом и того хуже: мы видели воздушный бой, происходивший прямо над нашими головами, и много еще чего после этого.
Затем одно время только и было разговоров что о сбитом на окраине города английском летчике. Я собственными глазами видел руку пилота — единственное, что от него осталось. Ее показывали народу на площади перед муниципалитетом вместе с обгоревшим куском рубашки. Рука была похожа на желтую деревяшку, а на среднем пальце было кольцо, которое еще не успели снять.
Так что мы действительно всякого наслышались и привыкли к неожиданностям, и все же слух о том, что у нас откроют публичный дом, потряс всех. Мы ждали чего угодно, но только не подобной новости. Это было настолько неожиданно, что большинство даже и не поверили сначала. Город наш очень старый, видел всякие времена и разные обычаи, но к такому он не был готов. И как мог, достигнув почтенной старости, стерпеть такой позор наш древний город, проживший с честью всю свою жизнь? Как? Все были совершенно растеряны. Что-то неведомое, страшное вырвалось в нашу жизнь, в придачу к оккупации, казармам с чужими солдатами, бомбежкам, голоду. Мы не понимали, что это тоже было частью войны, как были частью войны бомбежки, казармы и голод.
На следующий день после того, как разнесся слух, делегация стариков отправилась в муниципалитет, и той же ночью другая группа собралась в кафе, чтобы составить письмо наместнику короля в Тиране. Они просидели несколько часов вон там, за тем столом, непрерывно писали что-то, зачеркивали, снова писали, а все остальные, столпившись вокруг, заказывали кофе, курили, уходили по своим делам, снова возвращались и спрашивали, как продвигается работа над письмом. Но написать такое письмо не так просто. У многих дома уже забеспокоились и посылали детей посмотреть, не перепились ли мужчины в кафе, ведь мало кто думал, что написать письмо, пусть даже и самому наместнику короля, окажется настолько мучительно трудно.
