Поколение М - Акунин Борис "Чхартишвили Григорий Шалвович"

Поколение М

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Boris Akunin, 2026

© BAbook, USA, 2026

25 МАЯ 1972 ГОДА

ЛОЛИТА ОКТЯБРЁВА

«ЭКСЦЕНТРИК»

Лолина полоумная семейка просыпалась ни свет ни заря. В шесть ноль ноль как штык. Если у мамы нет мигрени, папочка врубает на полную катушку радио, он к старости стал глуховат. У него многолетняя привычка слушать первые утренние новости — еще с тех времен, когда надо было бояться новостей. Мама сначала полчаса «следит за собой» (потешное выражение), потом «задает камертон дня» — пятнадцать минут читает Цветаеву или Ахматову. Неудивительно, что все дни у нее или по-цветаевски депрессивные, или по-ахматовски печальные. Все счастливые семьи похожи друга на друга, но семья Октябревых не похожа ни на кого.

Папа, стало быть, оккупировал кухню, мама монополизировала родительскую спальню, а Лола вроде как готовилась к школе. Дверь закрыта, отвлекать девочку ни-ни. Школа закончилась, вчера отзвенел последний звонок, домашних заданий больше не будет, но может человек уже начал к вступительным экзаменам готовиться? Отличница же, папино-мамино золотце.

Полчаса утренней приватности Лола проводила около «спидолы». Один наушник приставлен к уху, второе ушко на макушке — на всякий случай. Вдруг всё-таки вторжение.

В рассветное время глушилки халтурили, вражеские «голоса» пробивались через трескотню почти без помех. Сегодня по «Голосу Америки» рассказывали про захватывающе интересное — про подробности операции «Изотоп». Как израильские коммандос в аэропорту «Лод» освобождали бельгийский самолет, захваченный палестинскими боевиками. Операция заняла всего полторы минуты! Бомбы обезврежены, террористы или застрелены, или арестованы. Из ста пассажиров, которые наверняка уже с жизнью попрощались, погиб всего один. А среди коммандос только один раненый.

Лола вполголоса повторила имена героев, чтобы запомнить. Командира отряда звали легко: Эхуд Барак. У раненого офицера фамилия была трудная: Не-тан-ньягу.

9 мая это произошло. Вот что такое настоящий день победы, а не на школьной праздничной линейке хором вопить «Одолели, победили всех врагов в боях за Родину святую».

Без четверти восемь Лола приоткрыла дверь. Мама бесится, если опоздаешь к завтраку. Ее повседневная жизнь строится на ритуалах, и завтрак был один из них. Человеку надо за что-то держаться, а больше маме, наверно, держаться не за что. (Это Лола поняла, когда повзрослела. Раньше на мамино занудство взбрыкивала).

— «Двадцать четвертый съезд КПСС разработал развернутую программу дальнейшего развития советского общества, создания материально-технической базы коммунизма, значительного подъема материального и культурного уровня жизни народа», — бубнил звучный, неживой голос.

— Владимир, выключи эту бодягу! Уже без пятнадцати. Лола, ты где? — (это мама).

— Иду, иду.

Папа сидел нарядный: синий бархатный пиджак, бабочка.

— Садись, Лолочка. Белла, погоди ты с яйцами. Сегодня особенный день. Хочу сказать несколько слов.

Мама со вздохом отложила миску. Лола села.

— Генеральная репетиция даже важнее премьеры, — вдохновенно сказал папа. Глаза за толстыми стеклами возбужденно блестели. Последние недели он всё время был на подъеме, но сегодня прямо светился. — Так говорил мой великий учитель Мейерхольд, а уж он понимал в театре. Шедеврально сыграть без зрителей — вот чистое искусство! И если чудо свершится — победа уже одержана. Играть с полной отдачей без зрителей — это все равно что, все равно что…

Он взмахнул рукой, подбирая метафору.

«…все равно что плавать в бассейне без воды», мысленно продолжила Лола, а мама кинула на нее выразительный взгляд, означавший: ну вот такой у нас папа. Лола сдвинула брови. Раньше ей льстило, когда мама приглашала ее вместе поснисходительствовать над папой — вроде как они обе взрослые, а он нет. Но теперь она действительно стала взрослой. Папу было жалко, а мамины ужимки стали Лолу раздражать. Вся мамина жизнь — как песня «У церкви стояла карета». «Я слышал, в толпе говорили: «Жених неприглядный какой. Напрасно девицу сгубили, и вышел я вслед за толпой».

Мама в юности была красавицей. Она и сейчас с остатками былой, а двадцать лет назад была вообще Лолита Торрес — тогда все с ума сходили по дурацкой картине «Возраст любви». Папочка, арбитр вкуса, настоял, чтоб и дочку так назвали. А маме наверно было по фигу. Она как впала в оцепенение от борьбы с космополитами, так из этого ступора никогда больше и не вышла. В принципе можно понять. В семнадцать лет ты королева красоты, вроде Лидки Самотиной, впереди все небо в алмазах. И тут бац, евреи — бродяги в человечестве, дедушку поперли с работы, того гляди вообще посадят. И начался великий исход еврейского народа подальше из Москвы, в нацреспублики, где евреев не так гнобили. Вместо филфака МГУ мама попала в Ташкентский институт инженеров ирригации — уж куда взяли. А после него получила распределение куда-то в пустыню, арыки копать. И тут папа зовет замуж. Так себе кавалер, сбитый летчик, уже жухлый, очки как линзы у телевизора КВН. Но тоже москвич и говорит про чеховское: «В Москву! В Москву!»

Результат брака по необоюдной любви — дочка, пошедшая красотой в папу, а удачливостью в маму. И ритуалы вроде завтрака в 7.45, без которых никакой семьи вообще бы не было. Почему мама после возвращения в Москву не ушла от мужа, для Лолы долго было загадкой. Ведь еще относительно молодая была, нашла бы себе кого-нибудь повидней и поудачливей. Оставила бы дочку отцу, всем троим было бы только лучше. Потом поняла: мама — как перегоревшая лампочка. Не светит, только стеклянно поблескивает. Тогда и стала папу жалеть. Он-то светит. Пускай неярко, на 40 ватт, но все-таки живой.

А совсем недавно вдруг засомневалась. Может, и не надо папу так уж жалеть? Вдруг ему нужна жена, которая его чморит. Есть такие люди, мазохисты, они от этого заводятся. Особенно у кого творческая профессия.

Дальше — больше. Взрослость — это когда в голову приходят мысли, которые ты не услышала от старших и не вычитала где-то, а дошла своим умом.

Есть два типа жен. Одни возвышают мужа, а другие топчут. Кому как повезет. И кому какая больше подходит. Вот если бы папа не должен был жене все время доказывать, что он чего-то стоит, что она его недооценивает, может он в старости, в пятьдесят господи восемь лет, после всех жизненных обломов, давно скис бы, а не рвался к триумфам. (Папа закончил свою речь восклицанием: «Я верю, я знаю! Нас ждет триумф!»).

— Аминь, — сказал мама. — Яйца остывают. Ешь, Октябрев.

— Да всё будет нормально, — поддержала папу Лола. Быстро вычерпала ложечкой из скорлупы белок-желток, чай не допила. Ретировалась обратно в комнату. Красить морду и горевать перед зеркалом.

Вчера, когда она вернулась с «Последнего звонка», мама объявила: ну всё, ты теперь большая, имеешь право следить за собой. Подарила польский косметический набор, показала, как красить ресницы и губы, класть тени, пудриться.

Посмотрев на свою раскрашенную мамой физию, Лола обрадовалась: а ничего, смотреть можно. Но когда потом смыла польскую красоту и проступила природная, настоящая циля-замухрыля, стало тошно.

Сейчас накрасила один глаз — и остановилась. Чего ради корячиться? Чтобы быть «ничего»? Из ничего и выйдет ничего, как сказал король Лир. Нет уж, лучше оставаться собой. Если случится чудо и кто-нибудь полюбит, так пусть настоящую, а не нарисованную. Иначе смоешь раскраску — человек напугается и сбежит. И потом шнобель ведь не спрячешь, подбородок фасона «ледокол» тоже не отпилишь.