Дом волчиц - Харпер Элоди

— Жаль, что ты не спросила меня об этом раньше, — произносит Филос, потирая лицо ладонью, и устремляет на нее сочувственный взгляд. — Я не должен тебе этого говорить, но Руфус сегодня приведет его, чтобы познакомить с тобой. Это должно было стать сюрпризом. Гортензий настоял, чтобы Руфус сохранил его визит в тайне; он хотел увидеть тебя «такой, как есть», так сказать, застать тебя врасплох.

— Ясно… — с недобрым предчувствием отвечает Амара. — Наверное, он просто беспокоится за сына.

— Будь ты моей женой, — неожиданно добавляет Филос, — я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине.

— Я буду осторожна, — говорит Амара, понимая, что уже слишком долго держит его за руку. — Спасибо.

Гортензий так похож на сына, что Амара не может отвести от него взгляд. Все манеры Руфуса, даже склонность к бурной жестикуляции, которую она считала присущей ему одному, оказались унаследованными от отца. К счастью, в ужине участвует Друзилла, отвлекающая часть его внимания на себя. Это единственное заметное различие между отцом и сыном. Если Руфус добр и простодушен, то Гортензий кажется изворотливым и расчетливым.

— Руфус рассказывал, что ты помогала адмиралу в изысканиях, — говорит он ей. — Должно быть, ты высоко образованна. Тебя обучал твой первый хозяин?

— Меня учил отец, — отвечает Амара. — Когда я была свободна. Он был врачом в Аттике.

— Я же тебе говорил, — смущенно буркает Руфус.

Гортензий вскидывает ладони, как бы приглашая девушек вместе посмеяться над его сыном.

— Ты говорил, что в Афидне она была конкубиной!

— Это было позже, — возражает Руфус.

— В том, чтобы быть конкубиной, нет ничего постыдного, — произносит Гортензий, поворачиваясь к Друзилле и целуя ее руку. Та очарованно улыбается, но Амара знает, что Друзилла прекрасно умеет прятать свои чувства. Если бы она желала Гортензию смерти, он бы никогда этого не понял. — Значит, твой отец был врачом. А потом злой рок обрек тебя на страдания и превратил в безутешную шлюху. Верно? — Амара склоняет голову в знак согласия. Ей неприятен сарказм, скрывающийся за его улыбкой. — Странно, что ты наскучила своему хозяину в столь юном возрасте.

— Его жена была недовольна.

— Раз этот болван не мог сладить со своими женщинами, ты правильно сделала, что от него ушла, — говорит Гортензий, словно у нее был выбор. — Ты танцуешь? Владеешь музыкальными инструментами? Поёшь?

— Я говорил… — начинает Руфус.

— Я спрашиваю ее.

— Отец учил меня…

— Ну же, брось! — смеясь, перебивает ее Гортензий. — Сама понимаешь, я не об этом. Уверен, что отец не учил тебя развлекать мужчин. Если, конечно, он действительно был врачом. Чему научил тебя твой первый хозяин?

— В отцовском доме я научилась играть на лире, — говорит Амара, притворившись, что не заметила обвинения во лжи. — Потом, будучи конкубиной, я выучила песни Сапфо и других греческих поэтов. Я продолжила свое музыкальное образование в Помпеях.

— Музыкальное образование! — Гортензий насмешливо вскидывает брови. — По крайней мере ты неглупа.

— Возможно, ты позволишь нам для тебя сыграть? — Друзилла, зашуршав шелковой туникой, встает и искоса бросает на Гортензия влюбленный взгляд.

— Почему бы и нет? — Гортензий откидывается на ложе, глядя на нее масляными глазами.

Амара не принесла с собой лиру, но Друзилла подзывает ее к арфе.

— Я сыграю «Гимн Афродите» Сапфо, а ты подпевай, — вполголоса говорит она.

— Спасибо, — шепчет Амара, радуясь, что ей не придется соревноваться с превосходным голосом Друзиллы. Она раскачивается под музыку, грациозно поводя руками, чему научилась в доме Кремеса, и вкладывая в песню всю душу. Ловя на себе оценивающий взгляд Гортензия, она чувствует себя так, словно никакого Кремеса не было и все многочисленные изменения в ее жизни невольницы вернули ее к исходной точке. Она вспоминает Филоса. «Будь ты моей женой, я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине». Руфус наблюдает за ней, сияя от гордости, но ее это нисколько не успокаивает. Как скоро он начнет смотреть на нее глазами своего отца?

— Что ж, — говорит Гортензий Руфусу, дождавшись окончания песни. — Она очаровательна. Ты победил. — Он снова поворачивается к Амаре. — Впрочем, вся эта чепуха насчет аренды дома не по мне. После того как он тебя купит, ты можешь просто поселиться у нас.

— Отец, не сейчас, — вспыхнув, останавливает его Руфус и кидает испуганный взгляд на Амару.

— Ладно-ладно. Предавайся своим романтическим мечтам. — Гортензий вздыхает и качает головой, глядя на Друзиллу и Амару. — Ох уж эти мальчишки. Не представляю, как вы их только терпите.

— Руфус — добрейший мужчина, которого я знаю, — отвечает Амара.

— Не сомневаюсь, — хмыкает Гортензий. — Что ж, оставлю вас всех наслаждаться ночью любви. — Все встают вместе с ним. Гортензий целует Друзиллу на прощание. — Я, как всегда, очарован. — Он поворачивается к Амаре, но, вместо того чтобы поцеловать и ее, проводит ладонями по ее телу, будто на невольничьем рынке. Она теряет дар речи от потрясения. — Очень хорошо. — Он улыбается и смеривает ее холодным взглядом. — Весьма неплохая инвестиция. — Повисает неловкое молчание. — Сын, ты меня не проводишь?

Руфус, не глядя на Амару, поспешно уводит отца из комнаты.

После ухода мужчин Друзилла делает жест от дурного глаза.

— О чем это он? — быстрым шепотом спрашивает она. — Ты же сказала, что Руфус тебя освободит!

— Он так обещал! — Амару бьет дрожь.

Друзилла щиплет ее за руку.

— Не расстраивайся! Не надо! Это слишком важно. Думай головой. Постарайся, чтобы Руфусу было как можно труднее нарушить обещания, дави ему на совесть, делай все, что можешь. Не позволяй ему думать, что тебя удовлетворит положение рабыни! — Когда Руфус возвращается, она с безмятежной улыбкой отходит в сторону, будто они с Амарой обменивались любезностями. — Пожалуй, я немного утомилась, — говорит она, зевая. — Надеюсь, вы не против, если я вас оставлю?

Друзилла томной походкой удаляется, хотя Амара знает, что она нисколько не устала.

— По-моему, все прошло довольно хорошо, — говорит Руфус и наклоняется, чтобы ее поцеловать.

Амара отталкивает его.

— Что значит «я могу поселиться у вас»?

— Таков уж мой отец, — говорит Руфус. — Он знает, что я снимаю дом. Он одумается.

— Он знает, что ты меня освободишь?

Руфус не смотрит на нее, но его лицо медленно заливает густой румянец.

— Разве будет так уж плохо, если я этого не сделаю? — Он берет ее за руки и притягивает к себе. — Мы все равно будем вместе. Тебе не придется работать в лупанарии, а ведь это самое главное, правда?

— Поверить не могу, что ты не видишь разницы, — произносит Амара, отнимая руки. — Сколько раз ты говорил, что понимаешь, как тяжело мне было лишиться всего в Афидне? Когда меня продали, я потеряла саму себя. Почему ты хочешь держать меня в рабстве, если в твоей власти дать мне свободу? Почему?

— Все не так просто. Мой отец не в восторге от этой идеи. Не уверен, что я вправе ему перечить. — Руфус тяжело опускается на ложе. — Освободив тебя… Я был бы вынужден дать тебе свое родовое имя, а оно принадлежит не одному мне.

Амара садится рядом с ним, по-прежнему ощущая прикосновения Гортензия. Она думает о Филосе, Кремесе и обо всем, что происходит с рабами, которые становятся привычными предметами обстановки в домах своих хозяев. Руфус заключает ее в объятия и нежно целует в лоб, щеки и губы.

— Обещаю, если ты станешь принадлежать мне, я никому не позволю тебя обидеть. Обещаю.

Глава 40

Виктория и Амара ждут в спальне хозяина. Ни та, ни другая не воображают, будто их вызвали для любовных утех. Виктория непринужденно садится на кровать, скрестив ноги, но Амара не желает касаться ложа Феликса и вспоминать, как они провели здесь ночь. Она присаживается на край табурета.