Дом волчиц - Харпер Элоди
— Этот запах всегда напоминает мне о тебе, — говорит он, давая ее Амаре. — Как ты сидела в том саду в окружении тысячи белых звезд!.. Я тогда даже удивился, что не знал, что у адмирала есть дочь, а потом вспомнил… — Он осекается.
«А потом ты вспомнил, что Плиний снял шлюху», — думает Амара.
— Какие прекрасные слова, — шепотом отвечает она, вдохнув аромат цветка и заткнув его за ухо. — Спасибо.
На сей раз она не противится его поцелуям. В конечном счете она здесь именно для этого.
— Нам чуть дальше, — говорит он, выпуская ее из объятий. — Мои комнаты в той стороне.
Прежде чем отвести ее в спальню, Руфус обращается к сопровождавшему их рабу:
— Виталио, принеси нам, пожалуйста, закуски.
Покои Руфуса расположены возле просторного сада. Она улыбается про себя, увидев на стенах картины с изображением театральных масок и актеров на сцене. Руфус подводит ее к ложу и располагается рядом с ней. Виталио приносит им вино и легкий ужин. Поставив на столик возле ложа хлеб, сыр и сушеные фиги, он удаляется.
Не успевает он уйти, как Руфус порывисто заключает ее в объятия. Амаре неожиданно становится страшно. Происходящее слишком сильно напоминает то, что ей доводится терпеть в лупанарии. Амаре так важно ему понравиться, а она понятия не имеет, как надлежит вести себя куртизанке. Стоит ли уступить Руфусу или он захочет преодолеть ее сопротивление?
— Постой! — Она отталкивает его, садится и поправляет платье. Сердце ее колотится от волнения. — Одну минуту.
Руфус удивленно смотрит на нее. В конечном счете он ведь не позволял себе грубости. Чего еще можно ожидать от мужчины, снявшего женщину на ночь?
Она вспоминает Фаиду, обладавшую иллюзорной властью над мужчинами. Руфус верит, что именно так все происходит и в жизни. Вся власть сосредоточена в его руках, а Амара бессильна, но ему об этом неизвестно. И он никогда не должен это понять.
Она с гневом поворачивается к нему.
— Ты слишком много себе позволяешь.
Они в изумлении глядят друг на друга. Слова будто сами собой сорвались с ее языка. Амара лишь играет очередную роль и все-таки чувствует, что только что нашла собственный голос. Она вынимает из волос цветок жасмина, давая волю гневу, постоянно тлеющему в ее душе.
— Значит, ты принял меня за дочь адмирала, — говорит она. — А когда оказалось, что это не так, решил обходиться со мной как со шлюхой. Я сказала тебе, что моя жизнь не всегда была такой, что я ценю доброту и уважение, а ты не демонстрируешь мне ни того, ни другого.
Амара ожидает возражений и уже готовится бросить его и в ярости выскочить в ночь, но Руфус тотчас же сдается.
— Прости, — говорит он, покаянно наморщив лоб. — Я не хотел тебя расстраивать.
Амара обнаруживает, что разожгла в себе искру, которую не так-то просто потушить.
— Вот, значит, что ты себе вообразил! Привык брать, не спрашивая разрешения?
— Нет!.. Вовсе нет, я…
— А как же все эти пьесы, которые якобы столько для тебя значат? Как же любовь? У меня достаточно клиентов, — лжет она. — Я думала, ты не такой, как все; думала, ты хочешь чего-то иного. — Амара понимает, что вымещает на Руфусе гнев, направленный на всех мужчин, что необходимо остановиться, пока еще не слишком поздно. Она переводит дыхание и отворачивается, словно не желая показывать чувств. — Я думала, что я тебе небезразлична. — Амара умолкает, ожидая, примет ли он роль, которую она пытается ему навязать.
Он робко дотрагивается до ее плеча и, увидев, что она не отодвигается, начинает прикасаться к ней уже с большей смелостью.
— Пожалуйста, — говорит он, накрыв ее ладонь своей. — Мне очень жаль. Позволь мне искупить свою вину.
Амара постепенно разрешает ему снова завоевать свое расположение. Эта роль оказывается не слишком сложной. Никто еще не прилагал таких усилий, чтобы ее очаровать. Руфус дразнит ее, игриво пытаясь подавать ей еду, и смеется над собой. Улыбчивые ямочки на щеках делают его похожим на Купидона. Амара принимает предложенный им бокал вина и улыбается, когда он не в свою пользу сравнивает себя с мнимым евнухом из только что виденной ими пьесы. Наконец, когда он, уморительно изображая изумление, шутит о том, как ужаснулся ее гневу, она поневоле прыскает от смеха.
— Как бы я хотел писать для театра! — произносит он ей, убедившись, что они снова друзья, и угощает ее горсткой сушеных фиг. — К сожалению, я бездарен.
— Не может быть!
— Нет, это правда. Возможно, я болван, но хотя бы сам это понимаю, — говорит Руфус. — Кроме того, мой отец пришел бы в ярость. Он хочет, чтобы в следующем году я избирался на должность эдила [30]. — Он морщится. — Представляешь? Бесконечно подхалимничать, привлекать голоса, а потом целый год умирать со скуки, слушая, как все занудствуют про распределение зерна. Из меня вышел бы бездарный эдил.
— Но ведь эдилы могут по своему выбору устраивать торжества, — замечает она, вспомнив Фуска. — Возможно, ты мог бы дать бесплатное театральное представление вместо обычных игр гладиаторов?
— Да, я тоже об этом думал. — Его удивленный вид напоминает ей выражение лица Плиния, когда она процитировала Герофила. — Это могло бы скрасить мою участь. — Они улыбаются друг другу. Руфус смотрит ей в глаза и подсаживается поближе. Она не отодвигается, и он целует ее в губы. На сей раз он ведет себя более чутко и явно старается ее не торопить. — Я должен кое о чем тебя спросить, — говорит он, поглаживая ее руку. — Я знаю, что ты вынуждена жить… там, где ты живешь. Я знаю, что у тебя нет выбора. Но свободно ли твое сердце?
Амара сразу же думает о Менандре.
— Да, — лжет она.
— В доме адмирала вы не… То есть ты и Плиний…
— Нет. Он и пальцем ко мне не притронулся.
— Ясно, — с облегчением выдыхает Руфус. — Просто мне показалось, что ты сильно привязалась к старику. Я не мог не спросить. Надо обладать железной волей, чтобы не распускать руки, когда рядом такая девушка, как ты.
— Адмирал знал о моем прошлом, — говорит она. — Он считал, что моя жизнь пошла по неверному пути.
Руфус кивает.
— Теренций пишет о таких ошибках. Бывает, что девушкам не предначертано быть рабынями. Тебя похитили? — внезапно осеняет его. — Значит, на самом деле ты вовсе не рабыня! Главное это доказать!
Амара едва не поддается искушению присвоить историю жизни Дидоны, но она уже рассказала Плинию правду, и риск разоблачения слишком велик.
— Нет. Я потеряла отца, а вместе с ним и все остальное.
— Бедная моя… — произносит Руфус, покрывая ее поцелуями. Он, осмелев, кладет ее на ложе, и его рука скользит вверх по ее бедру. Амара останавливает его.
— Ты можешь получить, что пожелаешь, — говорит она. — Мы оба это понимаем. Но разве ты не хочешь, чтобы я отдалась тебе по собственной воле? — Она целует его, чтобы смягчить свой отказ. — Разве ты не предпочел бы подождать и получить не только мое тело, но и сердце?
Амара знает, что ведет рискованную игру и центр тяжести игральных костей не смещен в ее пользу. У Руфуса есть все основания для раздражения. Он заплатил за нее Феликсу; ему обещали секс, а теперь она просит, чтобы он обходился с ней будто с девственной героиней пьесы. Но ее ложь звучит с истинной силой. Она смотрит на него широко раскрытыми темными глазами.
— Да, — говорит Руфус, касаясь пальцами ее губ. — Я хотел бы завоевать твое сердце.
Четверо рабов Руфуса, включая Виталио, сопровождают ее назад в лупанарий. По иронии судьбы, место, куда ее ведут, немногим безопаснее темных улиц. Они впятером идут быстрым шагом, и факелы рабов отбрасывают пальцы света, касающиеся оставляемых позади домов. Никто не произносит ни слова.
Она думает о Руфусе и с приятным, чуть тревожным волнением вспоминает их прощальный поцелуй. С какой нежностью он снова заткнул ей за ухо веточку жасмина перед ее уходом, как покорно принял навязанную ею роль!.. Она почти готова полюбить этого мальчишку за его щедрый подарок — иллюзию, что она не рабыня, а полноценный человек. Впрочем, она понимает, что их самообольщение недолговечно. Было бы так просто полюбить его и забыть, как она ничтожна. С этого момента ее главная цель — понять, каким образом он может поспособствовать ее спасению. Она не в том положении, чтобы обременять себя чувствами.
