Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана
Наконец, одна из монет пошла по рукам — та, что темнее всех — а когда она снова оказалась в чашке, дервишу разрешили повернуться. Тот сунул в чашку нос, бормоча молитву, и стоял так некоторое время, будто клевал носом деньги, как птица клюёт зерно. Наконец, старик взял одну монету и протянул её зрителям на открытой ладони. Аллах не дал ошибиться!
Толпа испустила удивлённый и в то же время радостный возглас, а Влад сначала тоже удивился чуду, но затем его вдруг осенило:
— Отец, — зашептал он по-румынски, повернувшись к родителю, — этот старик — не святой. Я знаю, как он угадал монету. Я видел такое у нас в Тырговиште, когда цыгане на рынке тоже угадывали. Они трогали монеты носом...
Кончик носа очень чувствителен к горячему и холодному — гораздо чувствительнее, чем кончики пальцев, а поскольку выбранную монету долго передавали от одного зрителя к другому, она запомнила тепло человеческих рук. Остальные монеты, сначала покоившиеся в кошельках, а затем лежавшие в тени под деревом, остались чуть холоднее.
Всё это Влад хотел объяснить родителю, но тот перебил сына:
— Я тоже такое видел. Но ты не говори никому, что это не чудо. А то турки решат, что ты не уважаешь их веру, и сильно обидятся.
— Значит, я должен скрывать, что старик — обманщик, а они — простаки? — возмущённо зашептал Влад.
— Ты ещё слишком мал, чтобы судить о том, что такое настоящий обман, и кто истинный простак, — ответил отец, строгим взглядом дав сыну понять, что спор окончен.
Княжич замолчал, но история с монетой показалась ему прямым доказательством того, что в Турции все делятся на обманщиков и простаков. Позднее он узнал, что монахи в восточных странах, именуемые арабским словом "факир", то есть "бедняк", часто показывают фальшивые чудеса, чтобы получить побольше милостыни, и это знание о факирах ещё больше укрепило Влада в мысли, что в Турции все либо дураки, либо обманщики.
Логика рассуждений казалась верной, но после отцовой смерти она нарушилась, и история с угаданной монетой стала видеться княжичу совсем иначе. Теперь многие турки представлялись ему не глупцами, а людьми с благородным сердцем, которые ждут такого же благородства от других.
Турки хоть и называли христиан недостойными, однако полагались на честное слово христианина. Если христианин давал обещание не нападать на турков, те верили, хотя, казалось бы, лишь простак станет полагаться на слово врага. Даже султану Мурату случилось попасться на такой обман — поверить клятвам крестоносцев — но разве султан был простаком?
А ещё турки твёрдо верили, что христианин вернёт долг, если обещал вернуть. Например, отец Влада собрал боярских сыновей, живших в заложниках у султана Мурата, и увёз назад в Румынию, а своих собственных сыновей, которые должны были занять место тех заложников, обещал Мурату только через год. Удивительно, но турецкий правитель терпеливо ждал новых заложников и не сомневался, что получит их!
"Попробовал бы кто в христианской стране провернуть такое! — мысленно восклицал Влад. — В христианской стране, если кто удерживает знатного человека в плену, то никогда не отпустит, пока не получит всего того, что обещано взамен — деньги, земельные угодья или что-то ещё. В христианских странах все боятся быть одураченными. Странно, что у султана не так".
Живя в Турции, девятнадцатилетний юнец привык полагаться на слова султана и султанских слуг и не допускал мысли, что слова разойдутся с делами. Жаль, что это ощущение уверенности в окружающих людях мигом улетучилось с приездом в Тырговиште — Влад вдруг обнаружил, что не верит здесь никому за исключением тех, кого привёл с собой. В Тырговиште ведь жили вовсе не турки.
Увидев, что в зал пришли, Влад уселся на трон поглубже и постарался казаться спокойным, как когда-то учил отец. Девятнадцатилетнему юнцу совсем не хотелось выглядеть смешно, поэтому он принял расслабленную позу и ленивым движением сделал знак слугам, чтобы писаря подвели ближе.
Этого остробородого человека, облачённого в рясу, Влад помнил хорошо — имя его было Калчо, и происходил он не из румынских земель, а из соседних, болгарских.
Калчо в молодости жил монахом в некоем болгарском монастыре, но не усидел там, ушёл, полгода странствовал, перебрался через Дунай и, наконец, оказался в Тырговиште, где поступил писарем в государеву канцелярию, благо знал славянскую грамоту, а людей, знавших такую грамоту, при румынском дворе всегда привечали.
Государем в то время являлся дядя Влада, звавшийся Александр Алдя. Калчо прослужил у него несколько лет, а затем достался в наследство отцу Влада, ставшему новым правителем.
К тому времени Калчо уже успел выучить румынский язык, но со страной не сроднился, смотрел вокруг, словно гость, который слегка разочарован, и всё твердит: "Как-то у вас тут не так". Конечно, вслух этого никогда не произносилось, но на лице писаря читалось явственно. Потому и не мог он никак дослужиться до должности повыше, а оставался среди низших. Может, его бы и вовсе прогнали, но уж очень оказался грамотен, обладал красивым почерком, так что писания, выходившие из-под руки Калчо, всегда радовали глаз.
Когда Влад, будучи ещё отроком, только-только начал присутствовать на боярских советах и сидел слева от отцова трона, то часто наблюдал за писарем Калчо, примостившимся за столиком у левой стены зала. Писарь то и дело разглаживал чистый пергамент перед собой, грыз оконечность пера и будто говорил: "Да что ж вы всё ходите вокруг да около. Один полагает, что надо эдак, другой — что не эдак, а я уж давно понял, как составить эту грамоту, и что в ней надо. Только дайте знак!"
— Я тебя помню, — произнёс Влад, стараясь говорить как можно медленнее. — Тебя зовут Калчо. Когда я заседал с отцом на советах, тебя часто приглашали записывать.
— Да, всё верно, — отвечал остробородый человек в рясе. — Я — Калчо. Доброго дня тебе, молодой господин.
Писарь поклонился, несмотря на то, что слуги Влада продолжали держать его под локти, а затем сощурился и вгляделся в лицо собеседника:
— Неужто ты — Влад?
— А что? Не похож? — усмехнулся девятнадцатилетний юнец.
— Похож, господин Влад. Похож. Ещё усы бы тебе, и совсем стал бы как твой покойный отец. Прямо одно лицо...
Калчо чуть запнулся, видя, что собеседник помрачнел после слова "покойный". Писарь опустил глаза и продолжал:
— А я всё гадал, ты ли это. Тебя трудно узнать в турецком одеянии и доспехе.
— Да, я одет по-новому, — ответил Влад. — А ты — всё так же в поношенной рясе, как был четыре года назад. Я помню, мой отец хотел прибавить тебе жалования. Значит, он не успел?
— Не успел.
— А что же Владислав, который занял место моего отца? Он тоже жалования не прибавил?
— Да где уж взять денег на прибавку жалования, господин Влад, — вздохнул Калчо. — Казна пуста. Одна война идёт за другой. В прошлом месяце Владислав ушёл в поход, а теперь ты к нам пришёл с войском...
— В прошлом месяце ушёл в поход? — перебил Влад. — И с тех пор не возвращался?
— Нет, не возвращался, — ответил писарь. — Он лишь прислал письмо, в котором велел своей супруге взять сына, собрать всё, что можно из вещей, и скорей ехать за горы, пока не пришли турки и не ограбили дочиста.
Влад не удержался от ехидного смешка, представив себе, как семья Владислава бежит за горы, в венгерскую Трансильванию со всем скарбом, но затем подозрительность снова возобладала над весельем, и на ум пришёл вполне резонный вопрос:
— А что же ты остался? Не боишься турков?
— Бояться-то боюсь, — ответил Калчо, — но только года мои уже не те, чтобы по первому слову отправляться в неведомый путь. Ноги плохо ходят. В молодости я за горами не был, а сейчас и побывать не хочу. Лучше уж я здесь посижу, подожду, что дальше случится, да и за канцелярией надо кому-то приглядеть, — писарь помолчал и добавил. — Господин Влад, окажи милость, вели туркам, чтоб ничего в канцелярии не трогали. Всё равно там для них поживы нет. А то они уже приходили, ничего не взяли, но вещи разбросали, ларь один запертый сломали, а я бы им и так открыл, да только они не стали ждать, пока я за ключом схожу, сорвали навесной замок. Только зря силы потратили, ведь в ларе не нашлось ничего — только печать Владислава запасная, да воску красного кусок, да чернил банка, да перьев пучок, да листов...
