Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— Похвально, Алёша, похвально, — ответил полковник. — Ну что ж, давай проверим. Пойдём, спустимся с корабля на землю.
Они спустились по трапу и вышли на припортовую площадь. Керманов стал оглядываться, ища объект, расстояние до которого юноша должен был определить на глаз.
— Видишь тот двухэтажный особняк? — указал он на дом, построенный в неоготическом стиле.
— Этот, со стреловидными окончаниями окон?
— Да.
— До него примерно восемьдесят пар шагов, или около ста двадцати метров. Я даже считать ничего не буду, это и так ясно.
— Проверяй, — коротко велел Керманов.
Алёша направился к дому, совсем по-детски шевеля губами, отсчитывая каждый второй шаг. Обратно он вернулся бегом, с сияющей улыбкой, ограниченной лишь шириной его лица.
— Восемьдесят пять пар шагов, или сто двадцать семь с половиной метров! Ей-богу, Николай Петрович, я не вру!
И Алёша в подтверждение своей искренности перекрестился, не найдя поблизости даже храма, просто в воздух. Керманов рассмеялся и захлопал в ладоши:
— Браво, браво, Алексей! Я верю, что ты не станешь обманывать. Ты показал очень хороший результат. Погрешность лишь в шесть с половиной процентов — это очень солидно!
Спустя два дня русские колонисты погрузились на речной пароход, который повёз их вверх по Паране — второй по полноводности реке Южной Америки после Амазонки. Путешествие до Асунсьона заняло пять дней — сначала по Паране, а потом по реке Парагвай. "Нансеновские подданные" с интересом наблюдали, как на глазах меняется ландшафт. Если климат в пределах Буэнос-Айреса был субтропическим, напоминающим климат французского Лазурного Берега, где Алёше однажды довелось побывать, то по мере продвижения на север, к экватору, он приобретал всё более явно выраженные черты, характерные для низких широт. Появились пальмы, которые в аргентинской столице встречались лишь в ухоженных городских парках. Сначала единичные, потом стоящие отдельными группами, и, наконец, ставшие обыденным элементом пейзажа.
Первого крокодила, высунувшего из воды свою уродливую морду, все встретили дружескими криками, какими несколько недель назад приветствовали тигровую акулу, закончившую свою недолгую жизнь в кастрюлях корабельного камбуза "Салины". Потом крокодилов стало много, и на них перестали обращать внимание.
Пароход вошёл в устье Парагвая и поплыл вверх по течению. По левому борту мимо медленно проплывала территория Аргентины, а справа была уже их земля обетованная — Парагвай. Река разделяла два разных ландшафта: с аргентинской стороны тропический лес часто перемежался открытыми участками, где на болотистых лагунах было полное раздолье для промышлявших в воде птиц, среди которых выделялись экзотическим опереньем розовые фламинго, а на отмелях грелись почти неподвижные крокодилы.
С парагвайской стороны лес стоял стеной — яркий и крикливый тропический лес, который выглядел одновременно и приветливым, и суровым.
— Смотрите, смотрите! — закричал Алёша, указывая куда-то рукой.
Он почти всё время проводил у борта парохода с парагвайской стороны, словно старался разглядеть что-то важное для себя. То ли впитывал всем своим впечатлительным, ещё детским существом пейзажи, должные стать для него родными, то ли искал, какие здешние растения могут заменить ностальгически описанные Кермановым русские пыльные лопухи, за которые не жалко и умереть.
Там, куда указывал Алёша, взору путешественников предстала любопытная картина: на маленьком пятачке, свободном от леса, стояли две примитивные хижины, а на берегу в тёплой воде плескались не меньше десяти смуглых, почти голых ребятишек. А метрах в двадцати от них лежали десятка полтора крокодилов. Причём и дети, и рептилии были абсолютно индифферентны к соседству друг друга.
— Это надо же! — озадаченно произнёс Степанов-старший. — Здешние крокодилы, наверное, вегетарианцы.
— Это парагвайские кайманы, — вставил подошедший Гусятников. — Они совершенно не соответствуют нашим представлениям о крокодилах как о кровожадных монстрах.
— Откуда вы это знаете? — удивился Керманов.
— Я любопытный. Навёл справки ещё в Европе. Они обычно питаются рыбой, а их самих едят ягуары. Сильно не люблю крокодилов, поэтому загодя поинтересовался, кого мы можем встретить в Парагвае.
— Крокодилы… то есть кайманы, какие-то ненастоящие, — сказал Алёша.
— Самые настоящие, — ответил Гусятников, — и я не советую приближаться к ним. Могут с перепугу схватить за ногу и утащить в реку.
— Причём, сделают они это с перепугу или от большой смелости, утаскиваемому будет безразлично, — заметил Керманов…
— Крокодил, крокодил, он по Невскому ходил, папиросы курил, по-испански говорил, — на ходу переделал Алёша детский стишок [26]. — Он на пляже лежал, никого не обижал.
Через два дня ближе к обеду пароход причалил в порту Асунсьона. Когда русские колонисты сошли на берег, первое, что они увидели — повозки, на которых везли людей в военной форме в окровавленных грязных повязках. У некоторых была ампутирована рука или нога. Над повозками висело плотное облако крупных жирных мух.
Русские мужчины хмуро, а женщины с ужасом смотрели на представшую перед ними картину. Каждому ещё была памятна Гражданская война — с кровью, смертью и болезнями, с болью и героизмом. И картина, представшая перед эмигрантами, едва они ступили на парагвайский берег, была слишком неприятной, слишком символичной, даже, казалось, мистически пророческой.
— Как всё знакомо, — сказал Гусятников, сохраняя на лице бесстрастное выражение. — Война. Как будто и не уезжали.
Да, это была война, и русские переселенцы, едва сойдя на берег, встретили раненых, доставленных от форта Боке-рон на северо-западе Парагвая, где разворачивалось первое крупное сражение Чакской войны. Преимущество в авиации и вооружении позволило засевшему в форте боливийскому отряду в шестьсот девятнадцать человек три недели сдерживать натиск семи с половиной тысяч неопытных парагвайских солдат.
Алёша подошёл к одной из открытых повозок, на которой лежали четверо раненых. Они изо всех сил старались скрыть свои страдания, но покрывавшие их лица крупные капли пота и выражение глаз говорили, что показная невозмутимость даётся им совсем не просто. Все они переносили боль с достоинством, а при виде подошедшего юноши даже пытались улыбнуться и приветственно махали ему руками.
— Я желаю вам скорейшего выздоровления, — тщательно подбирая испанские слова, произнёс Алёша, — и постарайтесь остаться живыми.
В его словах было столько сердечности, что у одного из раненых, не намного старше Алёши, с погонами, на которых была одна звезда в обрамлении венка из листьев [27], на сероголубых глазах, отличающих его от большинства парагвайцев, от избытка чувств навернулись слёзы.
— Благодарю, — ответил он и поднял сжатую в кулак руку. — Мы победим!
Солдаты, только что вернувшиеся оттуда, где ещё продолжали гибнуть их товарищи, прекрасно видели, что неизвестный им молодой иностранец, плохо говорящий по-испански, совершенно искренен. Люди, долгое время жившие рядом с постоянной опасностью и избежавшие близкой смерти, нередко становятся очень чувствительными к любым проявлениям лжи.
На плечо Алёши легла рука. Он оглянулся: это был отец.
— Пойдём, сынок, — негромко сказал Степанов-старший, — мы приехали не на войну.
Алёша пожал раненым руки и отошёл от повозки. Русские колонисты обступили средних лет невысокого человека с усами и в очках, одетого в парагвайскую военную форму. По тому, как почтительно держится рядом с ним полковник Керманов, Алёша решил, что это тот самый генерал Беляев, благодаря которому они оказались в Парагвае.
— Господа, прошу всех пройти в здание порта, — сказал генерал, — нам выделено помещение, где мы могли бы побеседовать. Там я отвечу на все ваши вопросы. Вещи можете оставить на берегу, я отряжу для охраны двоих человек.
