Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин
— Вот уже три года я работаю на твоего отца без платы, чтобы изучить ремесло, — говорил он ей. — Следующий год будет моим последним в подмастерьях, гильдия сделает меня каменщиком, и у меня будет свой собственный знак. Я начну работать на себя, строить дома для богатых бюргеров. Ты не пожалеешь, что вышла за меня. — Когда она не ответила, он добавил: — Я смотрел на тебя с той самой минуты, как увидел. Для меня никогда не было никого, кроме тебя.
Его слова застали ее врасплох. Она не нашлась, что ответить.
— Ты и не знала?
Она покачала головой.
— Я и сам чуть не помер, когда увидел, что с тобой сталось. Вышел из церкви, а там твой отец держит тебя на руках, словно младенца, а ты белая как полотно, и голова, и руки-ноги безвольно повисли, точно ты мертвая.
— Я ничего этого не помню.
— А след остался? Моя мать говорит, видела одного человека, которого вот так же ударило. У него был след, где она вошла, и еще один — где вышла. Но он, правда, умер.
Она знала про того человека; как раз прошлым летом еще один паломник из Гаскони так же удостоился божьего внимания во время бури, и от того несчастного остались лишь сандалии да горстка пепла.
— Нет, следа не было.
— Может, она ударила рядом с тобой. Я слышал, так бывает.
По его лицу она поняла, что, хоть он и был к ней расположен, но в то же время и побаивался ее. Несомненно, он слышал слухи. Некоторые всегда считали ее странной. Она даже удивилась, что такой прямой и простой малый, как он, вообще ее захотел.
— Он сказал, ты говорила бессвязно, будто с духами да призраками.
— Раз он так говорит, значит, так и было. Я ничего не помню до самого утра.
— Что ж, я рад, что ты снова здорова, потому что не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось.
«Ну вот, — подумала она, — он высказался и теперь ждет, что я этому обрадуюсь». И почему бы и нет? Он крепкий и сильный малый, во многом похож на ее отца — работящий и добродушный. О чем еще мечтать?
У церкви Сен-Этьен проповедовал какой-то монах, громогласно отчитывая добрых жителей Тулузы за неверность Риму и живописуя им муки ада. На нем было белое одеяние пьемонтцев, а поверх — черный плащ августинских каноников. Это выдавало в нем одного из учеников Доминика Гусмана, испанского монаха, при одном упоминании имени которого ее мать плевала в огонь. Один из городских бюргеров прервал свои утренние дела, чтобы вступить с ним в спор под ободряющие возгласы и скабрезные выкрики небольшой толпы, собравшейся на ступенях.
Пейре наклонился и швырнул в его сторону пригоршню грязи. Толпа рассмеялась.
— Пейре, что ты делаешь? Господь покарает тебя за оскорбление божьего человека!
— Он человек папы, а не Бога, — ответил тот. — Почему они не оставят нас в покое?
Фабриции тоже хотелось, чтобы ее оставили в покое. Все эти разговоры о замужестве выбили ее из колеи. Но она не хотела его обижать и потому сказала, что хочет зайти в церковь и поблагодарить Мадонну за свое спасение. Это была не совсем ложь: как еще она могла выжить, если не чудом?
— Я пойду с тобой, — сказал он.
— Нет, подожди меня здесь, — ответила она. — Я недолго.
*
В церкви уже было полно паломников, а торговцы бойко торговали своими пирогами с говядиной и изюмом. Так было каждое лето: город наводняли пилигримы, идущие в Сантьяго-де-Компостела, и не было в городе ни одного священника или трактирщика, который бы на них не наживался. Она привыкла к их буйному благочестию: они шествовали по улицам, распевая псалмы, а самые ревностные шли босиком, хлеща себя по пути цепями. Каждый день целые толпы шли к Нотр-Дам-де-ла-Дорад, чтобы поглазеть на золотые мозаики с изображением Христа и Девы, а затем приходили сюда, чтобы помолиться над мощами святых.
Она протолкнулась сквозь толпу, заполнившую неф, морща нос от вони. У большинства паломников были длинные посохи, похожие на пастушьи, а у некоторых к одежде были пришиты свинцовые значки, обозначавшие святые места, которые они посетили: пара скрещенных ключей — Рим, раковина гребешка — святой Иаков. Эти почтенные мужи, без сомнения, были паломниками по ремеслу, которым какой-нибудь богатый бюргер заплатил, чтобы они отмолили его грехи.
Она опустилась на колени среди венков из цветов, лицом к лицу с Девой. Поцеловала ноги святой, прижавшись лбом к пьедесталу.
Зажгла свечку.
— Матерь Мария, благодарю тебя за мое спасение, за то, что сжалилась надо мной, бедной грешницей.
Сквозь туман пробилось солнце. Оно уже стояло достаточно высоко, чтобы его лучи проникали сквозь высокие окна клерстория, дотягиваясь до сводов собора, словно золотой перст Божий. Она обрадовалась, увидев, что на этот раз Его божественное прикосновение было нежнее, чем в прошлый раз, когда Он указал на нее.
Внезапно в голове у нее загудело, будто налетел пчелиный рой, и в тот же миг дама в синем сошла со своего пьедестала и протянула к ней мраморную руку. Фабриция ахнула и моргнула.
— Ты избрана, — сказала она.
Фабриция приподнялась и огляделась, думая, что и другие, должно быть, увидели это чудо, но никто не глазел, не кричал и не показывал пальцем. Все было так, будто Дева по-прежнему стояла там, в своей нише высоко на стене. На мгновение у нее возникло искушение закричать, чтобы появились свидетели, но тут она осознала более страшную истину: папа был прав. Я лишилась рассудка.
В панике она снова опустила голову, сосредоточившись на своих руках, все еще сложенных в молитве.
«Успокойся, Фабриция». Когда она снова подняла глаза, Богоматерь вернулась к своему величавому бдению, и глаза святой вновь стали незрячими — лишь искусное изваяние из резного и полированного камня. Она решила, что никому об этом не расскажет. Это было минутное помешательство; она притворится, что этого никогда не было. Чудеса и видения — для святых, а не для дочерей каменотесов. Она еще долго стояла на коленях; не от благочестия, а потому что колени ее так сильно дрожали, что она не могла встать. Все реальное ускользало от нее. Мир и все, что в нем, стал зыбким, как туман.
Когда Пейре наконец вошел в церковь, чтобы ее найти, она все еще стояла на коленях, дрожа, и, как он потом рассказал ее отцу, «у нее был такой вид, будто она увидела привидение».
IV
— Сегодня на нашей улице была беда, — сказала Элионора. — Старик Рейнар и его жена. Молодчики епископа выломали ему дверь, перевернули в доме все котлы и выбросили все добро бедняги в грязь. И все потому, что он приютил у себя двух Добрых людей [1] на прошлый день святого Иоанна.
— Что ж, нечего укрывать священников-еретиков! — сказал Ансельм, но тут же добавил: — Они ведь не тронули его?
— Слава Богу, нет. Сброд! — Элионора поставила на стол горшок с бобами и бараниной. — На, ешь.
— Сегодня на площади, прямо у собора, чуть не случилась драка. Какие-то люди потешались над монахом.
— Эти клирики заслуживают всего, что получают. Только и говорят что об аде, днях святых да о том, чтобы мы вовремя платили десятину.
— Они швыряли в беднягу грязью за то, что он проповедовал святое слово Божье! Клянусь, приди в Тулузу сам Иисус, его бы и здесь затолкали и выгнали за ворота.
— Господь бы сюда и не пришел, если бы увидел, как ведут себя его священники! Блудники и воры, вот они кто.
Фабриция увидела, как краска бросилась в щеки отца. Зачем мать так его дразнит? В последнее время они постоянно спорили о религии.
— Есть и те, кто не позорит свое звание.
— Назови двоих! — сказала Элионора с набитым ртом.
— Добрый проповедник, над которым сегодня так издевались на рынке. Все говорят, он ведет целомудренную жизнь, и все, что у него есть, — это одежда на нем.
— Это только один.
— Ну что ж, тогда монах, который придет ко мне завтра. Отец Симон. У него безупречная репутация. Добрый человек и верный слуга Церкви.
