Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— У меня есть, — первым ответил Гусятников, глядя на полковника невинными глазами небесного цвета.
Керманов поморщился: от Гусятникова ожидать чего-то серьёзного и в обычной ситуации не приходилось, а уж сейчас, в первый вечер на новом месте, к которому они стремились несколько последних месяцев… Наверняка ведь придумал какую-то каверзу. Но сказать Гусятников ничего не успел.
— Предлагаю назвать колонию "Надеждой", — прозвучал голос Каратеева.
Все посмотрели на него.
— Неплохо. Мне нравится, — поддержал его Керманов.
— Да, "Надежда", — повторил Каратеев. — Это такой символизм. Наша колония — как надежда, что здесь, в Новом Свете, каждый из нас найдёт то, к чему он стремился. Совсем необязательно это будет земледельческая община или даже частное хозяйство. Мы приехали, и теперь хочешь не хочешь, а жизнь свою надо строить здесь. И мы надеемся, что всё у нас будет хорошо.
— Надежда так Надежда, — согласился Степанов-старший, — в сущности, какая разница?
— Мне тоже нравится, — поддержала его жена.
— По-испански это будет "Эсперанса", — вставил Алёша. — Мы сейчас как первооткрыватели. Даём географическим объектам свои названия.
— Сдаётся мне, этот топоним используется здесь слишком часто, — сказал Гусятников. — Во всяком случае, я его слышал уже несколько раз.
— Ставлю вопрос на голосование, — произнёс Керманов.
Через несколько минут за новой колонией закрепилось название "Надежда". Решение было принято единогласно.
— Не возражаю. — сказал Гусятников, — пусть будет "Надежда".
Жизнь в "Надежде" у колонистов не задалась с самого начала. Почти у всех вдруг началось расстройство желудка. Полевые работы требовали постоянного пребывания на участках с готовыми к уборке культурами, посеянными прежними владельцами, и лица у многих оказались обожжены безжалостным тропическим солнцем. По телу, даже по тем участкам, что были скрыты одеждой, пошли нарывы.
— Это акклиматизационные болезни, — утешал колонистов Керманов, — мне говорили об этом. Как только организм привыкнет, они пройдут сами собой. Надо немного потерпеть.
Но куда хуже акклиматизационных недугов оказались "пики" — небольшие подкожные паразиты, уберечься от которых было невозможно. Живущие в пыли насекомые, впятеро меньшие, чем блохи, вгрызались в кожу и откладывали яйца, которые постепенно росли, и извлекать их следовало на ранней стадии, пока они не достигли размеров горошины. После операции по извлечению "пиков" человек на два-три дня оказывался совершенно нетрудоспособен: "пики" откладывали яйца исключительно на подошвах и между пальцами ног, и приходилось выжидать, когда ранки хотя бы немного затянутся, чтобы можно было ходить.
Сельское хозяйство в Парагвае, как и предупреждал их в Буэнос-Айресе атаман Хапков, оказалось совершенно непохожим на русское. И дело было не только в разных природных условиях. Абсолютный шок у колонистов вызвали самые обычные коровы. Впрочем, привычными и знакомыми всем с детства бурёнками — кормилицами и поилицами — эти исчадия ада не были совершенно. Они и внешне сильно отличались от русских коров: небольшие, стремительные, поджарые. Они прекрасно бегали и шутя перепрыгивали через изгороди высотой до полутора метров.
Отношение парагвайцев к своим коровам сильно отличалось от отношения русских крестьян. Они совершенно не заботились об их пропитании и содержании, выпуская на круглогодичный выгул. По мере необходимости хозяева находили своих коров и доили их, причём удой в три литра считался хорошим. Примечательно, что случаи похищения бродящих без надзора животных являлись чрезвычайной редкостью: все живущие в округе крестьяне трепетно относились к чужой скотине, понимая, что сами находятся в том же положении, что и соседи.
Коровы, предоставленные сами себе, научились самостоятельно находить пропитание и совершали регулярные набеги на возделанные участки, поедая всё, до чего могли дотянуться. Причём их не могли остановить ни используемые здесь в качестве живой изгороди кустарники с семисантиметровыми шипами, ни заборы из колючей проволоки. Они как-то удивительно ловко научились раздвигать нити проволоки рогами и проникать на огороженный участок. Наименование "исчадия ада" придумал для коров Гусятников.
Отстреливать проникших на плантации "Надежды" чужих коров было неразумно: за этим обязательно последовали бы конфликты с хозяевами, а Керманов не хотел разрушать тщательно выстроенные добрые отношения с парагвайцами. Приходилось регулярно отвлекать от работ одного-двух человек, чтобы отгонять назойливых животных.
Проблемой оказалась и добыча воды. Об этом сначала не задумывались, по российской привычке считая, что достаточно выкопать чуть ли не в любом месте колодец или несколько колодцев — и колония будет в избытке обеспечена водой для технических и пищевых нужд. Но в реальности всё было значительно сложнее. Уже имеющийся колодец оказался слишком скудным, и его воды едва хватало на то, чтобы готовить еду людям, а необходимо было ещё поить скотину и поливать грядки с овощами. Попробовали выкопать в низине новый — и оплошали: очевидно, не имея навыков копания колодцев в парагвайских условиях, повредили находящийся под наносным слоем песка лесной перегной. Вода в новом колодце имела какой-то нездоровый лиловый оттенок и так жутко воняла, что даже подходить к этому месту можно было, лишь зажав нос. Соседи-парагвайцы объяснили, что само место для колодца выбрано неправильно.
Пришлось нанимать местных мастеров. Явился специалист по поиску воды, которого Гусятников тут же окрестил "колдуном". И было за что. Парагваец срезал длинный прут, взял его за концы и руки плотно прижал к животу. Затем он стал бродить кругами, наблюдая за поведением прута. Где он сам собой поднимался вверх, лозоходец приказывал вбить колышек, чтобы отметить место. Гусятников, Каратеев, да и остальные лишь скептически усмехались, не веря в способности "колдуна". И лишь Керманов настоял на продолжении поиска и велел честно расплатиться, после того как тот объявил, что закончил работу.
Когда нанятые рабочие стали рыть в отмеченных колышками местах, скептики были посрамлены, а Керманов ходил, гордо подняв голову: вода оказалась именно там и именно на той глубине, какую указал "колдун".
Алёша работал наравне со взрослыми мужчинами и быстро огрубел и возмужал, хотя ему только недавно исполнилось восемнадцать. У него начали расти усы и борода, причём как-то особенно быстро, словно пройдя восемнадцатилетний рубеж, рязанский уроженец получил право носить на лице растительность, которая до официального совершеннолетия начала лишь нехотя проклёвываться на щеках и подбородке юноши. Или, возможно, длительное пребывание на свежем воздухе под лучами активного тропического солнца как-то стимулировало рост волос. Алёша не брился, рассчитывая с приобретением усов и бороды выглядеть старше своих лет. Впрочем, не брился никто, включая Керманова.
В разговоре с чиновником из Консепсьона, который изредка навещал русских колонистов, внезапно выяснилось, что в будущем, если они хотят закрепить участок за собой в полном соответствии с парагвайским законодательством, его следует огородить металлической оградой. Увидев, как вытянулись лица Керманова и присутствовавшего при этом разговоре Каратеева, уже представивших, что придётся соорудить нечто вроде палисадника из металлических прутьев в духе вычурной решётки Летнего сада в столице Российской империи, чиновник рассмеялся. Нет-нет, достаточно огородить участок по периметру стальной проволокой, натянутой на вбитых в землю деревянных столбиках. Конечно, он не станет требовать от русских, которых чиновник бесконечно уважает, сделать это немедленно, но… Закон есть закон, и сделать это всё равно придётся.
Когда чиновник уехал в Консепсьон, Керманов с Каратеевым, удручённые внезапно появившейся статьёй расходов, сели за расчёты. Оказалось, что проволоки потребуется около пяти вёрст. Полковник помрачнел: опять непредвиденные траты, и, учитывая все обстоятельства, траты разорительные! Колония существует уже больше трёх месяцев, но до сих пор в неё приходилось только вкладывать деньги, а на убранные кукурузу и маниоку, что посадили прежние хозяева, покупателя найти пока не удалось. Кукуруза оказалась подпорчена дождём, а маниока пришлась сильно по душе здешним муравьям, которые стали потихоньку её подъедать. Когда нашёлся покупатель, оказалось, что маниоки на складе осталось настолько мало, что едва появившийся покупатель отказался забирать урожай. Денег становилось всё меньше и меньше.
