Неразрывная цепь - Вендт Гюнтер Ф.
В середине апреля мы проводили полноценные генеральные репетиции пуска на стартовом столе № 5. В первых двух астронавт в скафандре находился в капсуле, но башня обслуживания оставалась у борта, а люк был открыт. Третья репетиция была «полной». Люк задраили, корабль наддули стопроцентным кислородом, потом откатили башню. Это было наше самое полное испытание на тот момент — оно требовало полного задействования бункера, Центра управления «Меркурий», ВВС и всех остальных поддерживающих служб. Мы наконец почувствовали: время пришло.
Запуск MR-3 был первоначально назначен на вторник, 2 мая. Более трёхсот журналистов собрались на событие, но погода подвела, и они вместо этого узнали новое слово. «Отмена пуска». Тогда же было объявлено имя нашего первого астронавта. Ал Шепард мгновенно стал одним из самых известных людей в мире.
4-го числа полёт снова отменили из-за погоды, однако первая фаза обратного отсчёта всё же началась в расчёте на пуск в 7:00 следующего утра. Заправка топливом началась примерно за шесть часов до старта. По площадке в гражданской одежде и касках прохаживались люди, наблюдавшие за процессом, пока белые клубы испаряющегося кислорода плыли вокруг. В предрассветные часы мы установили последние пиротехнические устройства и заправили пероксидные двигатели ориентации. Гленн занял место в корабле на время финальных приготовлений. В 5:00 утра Шепард появился на уровне капсулы (в нашей новой белой комнате) вместе с доктором Дугласом и Джо Шмиттом. После приветствий и нескольких попыток пошутить мы усадили Шепарда в капсулу, и Джо приступил к пристёгиванию, подключению кислородных шлангов, датчиков и кабелей связи. Пожалуй, я должен был нервничать, но мы так много раз до этого отрабатывали каждый шаг, что всё казалось очередным испытанием. Хотя на этот раз всё было явно иначе.
Джо, Джон и Билл пожали руку будущему космонавту и пожелали ему счастливого пути. Затем я убедился, что все фиксирующие элементы и кабели подключены правильно. Процесс, казалось, шёл очень быстро, и до меня начало доходить, что на этот раз мой друг действительно полетит. После крепкого рукопожатия с Шепардом и поднятого большого пальца я запросил разрешения у Пола Доннелли закрыть люк. Руководитель испытания опросил остальных членов команды и дал мне «добро» на закрытие. Мои техники взялись за болты. На задраивание люка семьюдесятью болтами ушло несколько минут. После проверки герметичности кабины мы подготовили белую комнату: поскольку она полностью окружала корабль, её нужно было гидравлически отвести в сторону прежде, чем башня откатится от изделия. Последняя заминка — неисправный инвертор — задержала нас ещё на час, но наконец всё было готово. Я в последний раз посмотрел на «Редстоун», возвышавшийся под нашим кораблём, потом сел в машину. Наша работа была сделана, мы покинули площадку и уехали в район отхода.
В районе отхода меня встретила толпа больше обычного. На большинстве лиц явно читалась тревога. На этот раз на вершине ракеты находился не контейнер с приборами и не шимпанзе. Там был человек. Человек, которого все мы хорошо знали. Не оставалось ничего, кроме как смотреть, и, признаюсь, я начал понемногу нервничать. Не забыл ли я чего? Не упустил ли что-нибудь? Я чувствовал огромную ответственность — необходимость сделать всё правильно. В голове крутились картины взрывающихся ракет, а ожидание, казалось, не кончается.
На отметке Т-15 минут набежали тучи, вызвав очередную «паузу» в обратном отсчёте. Следующие два с половиной часа я стоял в утренней жаре, напряжённо прислушиваясь к каждому слову в гарнитуре. Шепард лежал в корабле, переживая свой вид испытания. Он провёл в тесной капсуле уже больше трёх часов, и утренний кофе неумолимо делал своё дело. Никто не подумал о том, что ему может понадобиться справить нужду. В конце концов, полёт должен был занять всего пятнадцать минут. Воображаю, как на его лбу выступал пот, пока он изо всех сил сдерживался.
— Мужики, мне надо в туалет! — объявил Шепард по каналу связи.
CapCom Гордо Купер принял сообщение и доложил фон Брауну, начальнику Дебуса. Ответ был отрицательным. Прошло ещё несколько минут.
Шепард взмолился: — Гордо... мочевой пузырь сейчас лопнет! — Фон Браун снова дал отказ.
В отчаянии Шепард пригрозил: — Чёрт возьми, передайте им: я собираюсь прямо в скафандр!
— Нет, нет! Медики говорят, что ты закоротишь все их медицинские датчики! — ответил Купер.
Признав нарастающую серьёзность проблемы, в конце концов приняли решение отключить питание медицинских датчиков и позволить страдальцу-астронавту облегчиться. Пока Шепард терпеливо лежал на спине в луже тёплой мочи, обратный отсчёт милостиво возобновился.
Минуты тянулись мучительно медленно. На отметке Т-2 минуты 40 секунд последовала ещё одна краткая пауза из-за барахлившего компьютера в штате Мэриленд. Но вскоре обратный отсчёт снова пошёл, и «вишнёвый сборщик» отошёл от изделия.
— Т минус 30 секунд, — услышал я в гарнитуре. Я едва мог разглядеть, как перископ убрался заподлицо с бортом корабля.
— Т минус 15 секунд. — Оставалось только ждать и молиться. Кажется, я задержал дыхание.
— Т минус 10..., 9..., 8..., 7... — Все взгляды были прикованы к белой ракете с чёрным кораблём наверху. Тревога, казалось, немым криком висела над молчащей толпой.
— 3..., 2..., 1..., зажигание...
Пуповинный кабель отошёл, и лючок пуповины на корабле закрылся. Из хвоста «Редстоуна» хлынул огонь, и он медленно начал отрываться от стартового стола.
— Старт. Часы пошли.
Стройная ракета с человеческим грузом набирала скорость и стремительно уходила в ярко-голубое небо. Фоном служило несколько пышных белых облаков. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Я огляделся по сторонам. Некоторые люди тихо говорили что-то сами себе — губы двигались, но голоса не было слышно. Другие смахивали слёзы. Я не могу описать ту волну чувств, которую пережил тем утром. Ничего подобного в жизни у меня не было.
— Господи, — сказал я себе, — пусть с этим изделием всё будет в порядке. — Пережив больше сотни неудачных запусков, я воспринимал этот полёт как высшее испытание нашей цепи. Следующие пятнадцать минут растянулись на часы. Я нервно ждал, следя за полётом по гарнитуре. Облегчение от слов «видим капсулу» было лишь немного меньше, чем от объявления «капсула благополучно приводнилась». Когда пришло окончательное подтверждение, что корабль на палубе авианосца и Шепард сходит с вертолёта, мы все выдохнули разом — и напряжение мгновенно обратилось в ликование. Получилось! Мы всё-таки сделали это! Передать словами охватившие меня радость и эйфорию просто невозможно. Великий успех — это нечто восхитительное, обычно неописуемое, наверное.
Что было потом — почти не помню. Мы вернулись на площадку убирать наземное оборудование — конечно же, в состоянии полного изнеможения. Помню только, как хорошо было добраться домой, принять душ и ненадолго лечь спать.
Ранним вечером того же дня я оказался в «Холидей Инне», где мистер Мак устраивал большую вечеринку. Все пили и шутили, стоя вокруг бассейна. Помню запах хлорки и подводные огни. Я незаметно собрал четырёх наших самых рослых и крепких техников, и мы тихо окружили Джона Ярдли, который в тот момент разговаривал с кем-то.
— Вперёд! — крикнул я, и четверо техников мгновенно сграбастали Ярдли и оторвали от земли. В тот самый момент, когда они замахнулись, чтобы торжественно забросить его в воду, он вытянул руку и схватил меня за локоть. Я попытался вырваться, но в долю секунды мы оба оказались в тёплой воде. Я вынырнул со смехом — очки в чёрной оправе были на месте. Фотограф журнала Life Ральф Морс щёлкнул затвором, и снимок появился в следующем номере. Моим сувениром стала пара совершенно новых промокших туфель.
Несколько недель спустя мы положили начало традиции, которой предстояло стать особенной. «Обед после пуска» имел строгие правила. Никаких посторонних, никакой прессы, никаких фотографий и никаких автографов. У входов дежурила охрана, не пускавшая незваных гостей. В обмен на нашу скромность мы с жёнами удостаивались особого, нередактированного, нецензурированного рассказа о полёте, из уст самого Шепарда. Это была настоящая честь — услышать все подробности, которые так и не попали в прессу. Ещё я положил начало новой традиции. Мы сняли со стартовой площадки головку разъёма кабель-мачты, отполировали её и закрепили на памятной табличке. На всех последующих полётах «Меркурия» мы продолжали брать какую-нибудь деталь лётного оборудования и оформлять её как особый подарок астронавту. Это одни из самых дорогих подарков, которые мне довелось вручить, и я всегда буду помнить моменты, когда они были преподнесены.
