Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович
В западных кругах возникло опасение, что в случае победы прогерманской партии император Николай II отречется от престола в пользу своего сына под регентством императрицы. Впервые открыто обсуждалась возможность измены России своим союзникам. Западные послы пришли к выводу, что их первостепенной задачей является отстранение Штюрмера от власти. Они еще не понимали, что их подлинный противник — российская социал-демократия, хотя та именно в это время оживила свою работу (особенно крайние из них — большевики). Вождями нарастающего движения выступили три депутата Государственной Думы — Н.С. Чхеидзе, М.И. Скобелев и А.Ф. Керенский. Особенно активной стала деятельность двух заграничных лидеров социал-демократии — Г.В. Плеханова в Париже и В.И. Ленина в Швейцарии. Западные посольства в донесениях своим правительствам отмечают организованный характер деятельности русских социалистов, их веру в свои силы. Недаром М. Палеолог на вопрос посла Японии Мотоно (в октябре 1916 г.), что его тревожит в России, ответил, что смертельную угрозу для Запада представляет подъем социальных сил, считающих ситуацию подходящей для смены политической элиты, низвержения царя и установления нового политического строя. «События могут овладеть волей либеральных партий Думы. Военного поражения, голода, дворцового переворота — вот чего я особенно боюсь» [310].
Информация о политических партиях России (все более воспринимаемых как альтернатива самодержавию) не вызывала в западных державах радужных мыслей. Анализ ситуации выявил причины надвигающегося распада: достаточно стойкие тенденции изоляционизма, типичное для русской политической жизни крупномасштабное «колебание маятника», слепоту верхов, переход стоицизма низов на определенном этапе в безудержную ярость, отчуждение интеллигенции от общественной жизни, несовершенство партий, слепо следовавших за деятелями Временного правительства, проявлявшими хрупкость характера. Спасение России как союзника виделось, в частности, в создании в России более привлекательного образа западных партнеров, готовых оказать помощь тонущему товарищу (в ноябре 1916 г. под главенством председателя Государственной Думы было создано Англо-русское общество).
В западных столицах утверждается мнение о неспособности России к внутренним компромиссам. Лидеры партий, руководствуясь только интересами политической борьбы, легко нарушали меру разумной критики правительственных структур и, не задумываясь о последствиях, обращались к запретной на период войны теме — выражали сомнения в подлинности патриотизма своих политических противников. При этом ярость обличений скрывала, по существу, преступную беспечность.
Стабилизация положения в стране была возможна только при прекращении бессмысленной войны — продолжать дренаж крови нации уже было противоположно инстинкту самосохранения. Но именно это условие не могло быть принято Западом.
Кроме того, очень многие в русском обществе, осознавая отставание от Запада, ждали революционных перемен (речь не идет о профессиональных революционерах). Даже стопроцентные либералы, такие, как С.Н. Булгаков, полагали, что необходимо отторжение изживших себя форм организации политики и даже капиталистического хозяйства, замена их более эффективными формами, приближающими Россию к западному уровню производительности труда, развития науки и технологии.
Глава восьмая
БОЛЬШЕВИЗМ и ЗАПАД
О, народы Европы не знают, как дороги они для нас. И я полагаю, что мы (я имею в виду, конечно, не нас, а русских будущего) все в конечном счете поймем, каждый из нас, что стать настоящим русским будет означать именно следующее: стремиться принести примирение в противоречия Европы, показать выход печалям Европы в нашем собственном духе, универсально гуманном и все объединяющем; найти место в ней.
Историческое крушение
Наступает черный час России. Еще три года назад блистательная держава, осуществляя модернизацию, думала о мировом лидерстве. Ныне, смертельно раненная, потерявшая веру в себя, она от видений неизбежного успеха отшатнулась к крутой перестройке на ходу, к замене строя.
Была ли ситуация безнадежна в военном смысле? Эксперты утверждали, что нет. Как полагал У. Черчилль, который вскоре станет военным министром в Лондоне, «перспективы были обнадеживающими. Союзники владели преимуществом 5 к 2, фабрики всего мира производили для них вооружение, боеприпасы направлялись к ним со всех сторон, из-за морей и океанов. Россия, обладающая бездонной людской мощью, впервые с начала боевых действий была экипирована должным образом. Двойной ширины железная дорога к незамерзающему порту Мурманск была наконец завершена… Россия впервые имела надежный контакт со своими союзниками. Почти 200 новых батальонов были добавлены к ее силам, и на складах лежало огромное количество всех видов снарядов. Не было никаких военных причин, по которым 1917 год не мог бы принести конечную победу союзникам, он должен был дать России награду, ради которой она находилась в бесконечной агонии» [165].
Далее последовало то, что Черчилль назвал «патриотическим восстанием против несчастий и дурного ведения войны. Поражения и провалы, нехватка продовольствия и запрещение употребления алкоголя, гибель миллионов людей на фоне неэффективности и коррупции создали отчаянное положение среди классов, которые не видели выхода ни в чем, кроме восстания, которые не могли найти козла отпущения, кроме как в своем суверене. Милый, исполненный привязанности муж и отец, абсолютный монарх очевидным образом был лишен черт национального правителя во времена кризиса, несущего все бремя страданий, принесенных германскими армиями русскому государству» [165].
В феврале 1917 г. царизм ушел в историческое небытие. Русские в фантастическом общенациональном ослеплении легко осуществили исторический перелом, как всегда уверенные, что «хуже быть не может».
Первым показал слабость не автохтонный фронт — мужики в шинелях, а прозападный Петроград, не вынесший тягот очередей. Такой всегда была (и есть) судьба анклава одной культуры в другой. Она незавидна. Ни один город мира не пострадал в XX в. так жестоко, как Петроград. В 1918–1953 гг. участь северной столицы была самой печальной. Петроград-Ленинград, превращенный в эпицентр социальной и фракционной борьбы, жертва террора и блокады, явил собой пример внутреннего столкновения цивилизаций и классовой борьбы.
Итак, в России произошла революция. О ней мечтали по меньшей мере два поколения русских людей. Либералы, народники и марксисты были готовы, проявляя типичную для русских экзальтацию, отдать за нее жизнь, пойти на любые жертвы, чтобы ускорить ход истории. Однако то, что они увидели в 1917 г., было мало похоже на их мечты. Горе и страдания обрушились на землю. Либералы поняли это довольно быстро.
Министру иностранных дел П.Н. Милюкову стало это ясно на третий день революции (так он пишет в мемуарах).
Оказалось, что царская власть была своеобразной опорой проникновения Запада в Россию. Ее крах в феврале 1917 г. дал толчок силам, проявившимся в колоссальной враждебности к Западу и его ценностям.
На этапе рекультуризации, вхождения в ареал западных ценностей страна нуждалась в труженике и стратеге, а не в помазаннике Божием, приемлющем распутинское увещевание, она нуждалась в направляющем слове, смягчающем боль рекультуризации, обрыва традиций, изменения канонов, перехода к более рациональному и менее сердечному мирообщению. Но Николай II не понимал смысла русской истории, он не лечил раны России — был к ним равнодушен. В его страшный час и народ показал свою худшую черту — черствое равнодушие к своему династическому вождю. Огромные массы населения страны в отсутствие репрессивного аппарата устремились к утверждению того единственного образа жизни, который был им близок и понятен. У Временного правительства не было шансов, виной тому не только большевики: оно допустило насильственные формы общенационального кризиса, фрагментацию государства, крушение цивилизованных основ, на первый план вышли примитивные силы и инстинкты, почти все из которых были враждебны Западу.
