Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович
Союз с Западом еще не ставился под сомнение, преобладала лояльность в отношении союзников, но по старой русской традиции нужно было на стороне искать виновных за поражения на фронтах.
В связи с этим начало возрастать значение «партии двора» — критической по отношению к Западу политической группы, которая в августе 1914 г. была в тени всеобщего воодушевления. Лидером этой партии общественное мнение чаще всего называло (несправедливо) императрицу Александру Федоровну (прежнюю принцессу Гессен-Дармштадтскую, кузину германского императора). Руководители этой партии были в Государственном совете и в Государственной Думе: князь В.П. Мещерский, министр юстиции И.Г. Щегловитов, барон В.Р. Розен, депутаты В.М. Пуришкевич и Н.Е. Марков. Они оправдывали свои (в той или иной мере замаскированные) сомнения относительно союза с Западом прежде всего соображениями внутренней политики.
С июля 1915 г. группа влиятельных лиц — министр внутренних дел Н.А. Маклаков, обер-прокурор Синода Н.Я. Саблер и министр юстиции И.Г. Щегловитов — начали открыто доказывать Николаю II, что Россия далее не может вести войну (только в ходе майских боев на реке Дунайце немцы захватили в плен около 300 тыс. русских солдат и офицеров).
Наиболее проницательные представители Запада также увидели признаки поражения России. Британский военный представитель А. Нокс еще в 1914 г. предсказал распад России. В его докладах открылась беда России — неумение использовать наличные ресурсы и стремление приукрасить ситуацию.
Посол Франции М. Палеолог услышал однажды от русских друзей: «…Русский человек проявляет необыкновенное мастерство исключительно ради того, чтобы провалить все свои предприятия. Мы собираемся влезть на небо. Но, отправившись в путь, быстро приходим к выводу, что небо ужасно высоко. Тогда мы начинаем думать только о том, как бы упасть возможно скорее и ушибиться как можно больнее» [76]. Героическое воодушевление сменилось упадком духа, пассивной покорностью судьбе.
Монархия зашаталась
Война заставила сомневаться в древнейшем русском установлении — монархии. Николай II имел немало превосходных черт характера, и его обаяние подтверждено достоверными историческими свидетельствами. Но еще в 1901 г. во время похорон королевы Англии Виктории Вильгельм II сказал британскому министру иностранных дел Э. Грею, что Николай II «годен только на то, чтобы жить в крестьянском доме и выращивать репу» [149].
Адмирал Альфред фон Тирпиц писал о Николае II: «Он был честным и лично бесстрашным человеком со стальными мускулами; его инстинктивное аристократическое достоинство соединялось с доброй привычкой прямого обращения ко всем насущным политическим проблемам и лицам, ответственным за них. Но его внутренней потребностью было раствориться в тишине буржуазной жизни. Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не радовало его больше, чем отсутствие посетителей» [368].
Уже в начале XIX в., ссылая М.М. Сперанского, монархия, по словам Г.П. Федотова, «изменяет своей просветительной миссии». Виноваты же в том, очевидно, «страх перед свободой, неверие в человека, неверие в свой народ». В конечном счете «русская монархия изменяет Западу не потому, что возвращается к Руси, а потому, что не верит больше в свое призвание. Отныне и до конца, на целое столетие, ее история есть сплошная реакция, прерываемая несколькими годами половинчатых, неискренних реформ. Смысл этой реакции — не плодотворный возврат к забытым стихиям народной жизни, а топтание на месте, торможение, «замораживание» России, по слову Победоносцева. «Целое столетие безверия, уныния, страха, предчувствие гибели» [108].
Трагедией последнего императора России было, с одной стороны, отстранение от наиболее жгучих национальных задач (в этом плане он был плохим наследником Петра I), а с другой — отношение к своему народу как к некоему враждебному лагерю, постоянное ожидание смуты, каверзы, покушения. Народность свелась к псевдорусской одежде царя, а западное дело — к неустойчивому покровительству двум величайшим вестернизаторам — С.Ю. Витте и П.А. Столыпину. Николай II всегда предпочитал Москву Петербургу, и Петр I не был его любимым героем. В этом смысле старания В.О. Ключевского — поклонника Петра и учителя Николая II — пошли прахом. Николай II говорил своему врачу: «Я признаю великие достоинства моего предка, но он мне симпатичен менее всех. Он слишком восхищался европейской культурой… Он отверг русские обычаи, хорошие обряды, следование которым составляло наследие нашей нации» [191]. Петру I он предпочитал его отца — Алексея Тишайшего. Не случайно он назвал своего сына Алексеем, а на самом большом балу в честъ Николая II (1903) весь двор был наряжен в костюмы времен царя Алексея Романова. (Еще один маленький, но характерный факт: когда речь зашла об отмене буквы «ерг», император заявил, что не предоставит высокого поста тому, кто будет следовать новой орфографии.)
Везде, где это было уместно, Николай одевался в русском стиле — в косоворотку. В обществе он говорил лишь по-русски, а на английском и немецком — только в кругу семьи. Фактически Николай ненавидел своего лучшего министра Витте и был прохладен к реформатору Столыпину. Царь фактически отстранился от жесточайших национальных проблем резко бросившейся вослед Западу страны. На наш взгляд, справедлива оценка американского историка П. Кеннеди, назвавшего Николая II «олицетворенной в одной личности «потемкинской деревней», простодушным, скрытным, уходящим от тяжелых решений и слепо верящим в свои священные отношения с русским народом, к благосостоянию которого он не проявлял интереса» [260].
Николай II всегда стремился походить на отца — Александра III, но сам же ощущал отсутствие внутренней силы. В отличие, например, от Вильгельма II он всегда уходил на второй план и не пытался быть тверже и сильнее. Александр III умер слишком рано и не смог помочь своему старшему сыну, увлеченному теннисом и крикетом, естественно войти в дела государства, и это сказалось на всем царствовании. В 1894 г. неподготовленный наследник растерянно спрашивал: «Что со мной будет? Я никогда не хотел быть царем… Я ничего не знаю в искусстве управления. У меня нет ни малейшего представления даже о том, как разговаривать с министрами» [121].
Западные послы наблюдали за императором. Они сомневались в том, что у него было решающее для правителя качество — воля. Так, Палеолог, отмечая простоту, мягкость, отзывчивость, удивительную память Николая II, указывает на его неуверенность в собственных силах:
«Чтобы руководить государством, которое стало таким громадным, чтобы повелевать всеми двигателями и колесами этой исполинской системы, чтобы объединить и употребить в дело элементы настолько сложные, разнообразные и противоположные, необходим был, по крайней мере, гений Наполеона» [76].
Императрица Александра Федоровна стремилась укрепить волю супруга: «Россия любит кнут. Это в ее природе — нежная любовь и железная рука… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом… Как бы я хотела влить свою волю в твои жилы» [107]. Бедой Николая II было то, что он ладил лишь с посредственностями, люди воли и характера не привлекали его. (Возможно, у Николая II был комплекс неполноценности — некоторые его решения трудно объяснить иначе.) Появление шарлатанов (еще до Распутина) при царском дворе говорит о слабости императора. Его (и императрицы) эксперименты с поиском контакта с «народным духом» посредством протежирования старцам раздражали русских западников и приводили в недоумение твердых «охранителей почвы». Царь искал душевного спокойствия, а не благоденствия народа, не его подлинной силы, и народ отвернулся от своего суверена.
В сентябре 1915 г. Николай II принял на себя командование армией, объясняя этот свой шаг крайностью положения и исторической ответственностью монархии. Нужно отдать должное его пониманию ответственности верховного правителя. Но его рассуждения в эти дни не могли вызвать надежд западных послов, в его словах сквозила обреченность: «Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой». Палеолог послал в Париж пессимистический прогноз развития событий: «Вопрос отныне заключается в том, чтобы знать, будет ли в состоянии Россия выполнить свое назначение как союзница» [76].
